Неточные совпадения
Она на его старания смотрела ласково,
с улыбкой. Ни в одной
черте никогда не было никакой тревоги, желания, порыва.
Он даже быстро схватил новый натянутый холст, поставил на мольберт и начал мелом крупно
чертить молящуюся фигуру. Он вытянул у
ней руку и задорно,
с яростью, выделывал пальцы; сотрет, опять
начертит, опять сотрет — все не выходит!
Все время, пока Борис занят был
с Марфенькой, бабушка задумчиво глядела на него, опять припоминала в нем
черты матери, но заметила и перемены: убегающую молодость, признаки зрелости, ранние морщины и странный, непонятный
ей взгляд, «мудреное» выражение. Прежде, бывало,
она так и читала у него на лице, а теперь там было написано много такого, чего
она разобрать не могла.
Его поражала линия
ее затылка и шеи. Голова
ее казалась ему похожей на головы римских женщин на классических барельефах, на камеях:
с строгим, чистым профилем,
с такими же каменными волосами, немигающим взглядом и застывшим в
чертах лица сдержанным смехом.
Он убаюкивался этою тихой жизнью, по временам записывая кое-что в роман:
черту, сцену, лицо, записал бабушку, Марфеньку, Леонтья
с женой, Савелья и Марину, потом смотрел на Волгу, на
ее течение, слушал тишину и глядел на сон этих рассыпанных по прибрежью сел и деревень, ловил в этом океане молчания какие-то одному ему слышимые звуки и шел играть и петь их, и упивался, прислушиваясь к созданным им мотивам, бросал их на бумагу и прятал в портфель, чтоб, «со временем», обработать — ведь времени много впереди, а дел у него нет.
Он молчал и все сидел
с закрытыми глазами. А
она продолжала говорить обо всем, что приходило в голову, глядела по сторонам,
чертила носком ботинки по песку.
—
Черт, озорник! — кричит девка, и
с ее криком послышится ворчанье какой-нибудь старой бабы.
Он свои художнические требования переносил в жизнь, мешая их
с общечеловеческими, и писал последнюю
с натуры, и тут же, невольно и бессознательно, приводил в исполнение древнее мудрое правило, «познавал самого себя»,
с ужасом вглядывался и вслушивался в дикие порывы животной, слепой натуры, сам писал
ей казнь и
чертил новые законы, разрушал в себе «ветхого человека» и создавал нового.
Когда Вера, согретая в
ее объятиях, тихо заснула, бабушка осторожно встала и, взяв ручную лампу, загородила рукой свет от глаз Веры и несколько минут освещала
ее лицо, глядя
с умилением на эту бледную, чистую красоту лба, закрытых глаз и на все, точно рукой великого мастера изваянные, чистые и тонкие
черты белого мрамора,
с глубоким, лежащим в них миром и покоем.
«А отчего у меня до сих пор нет
ее портрета кистью? — вдруг спросил он себя, тогда как он,
с первой же встречи
с Марфенькой, передал полотну
ее черты, под влиянием первых впечатлений, и
черты эти вышли говорящи, „в портрете есть правда, жизнь, верность во всем… кроме плеча и рук“, — думал он. А портрета Веры нет; ужели он уедет без него!.. Теперь ничто не мешает, страсти у него нет,
она его не убегает… Имея портрет, легче писать и роман: перед глазами будет
она, как живая…
«А черт возьми это все! — подумал он вдруг в припадке неистощимой злобы. — Ну началось, так и началось,
черт с ней и с новою жизнию! Как это, господи, глупо!.. А сколько я налгал и наподличал сегодня! Как мерзко лебезил и заигрывал давеча с сквернейшим Ильей Петровичем! А впрочем, вздор и это! Наплевать мне на них на всех, да и на то, что я лебезил и заигрывал! Совсем не то! Совсем не то!..»
Неточные совпадения
Хранили многие страницы // Отметку резкую ногтей; // Глаза внимательной девицы // Устремлены на них живей. // Татьяна видит
с трепетаньем, // Какою мыслью, замечаньем // Бывал Онегин поражен, // В чем молча соглашался он. // На их полях
она встречает //
Черты его карандаша. // Везде Онегина душа // Себя невольно выражает // То кратким словом, то крестом, // То вопросительным крючком.
Быть может, он для блага мира // Иль хоть для славы был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон // В веках поднять могла. Поэта, // Быть может, на ступенях света // Ждала высокая ступень. // Его страдальческая тень, // Быть может, унесла
с собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною
чертою // К
ней не домчится гимн времен, // Благословение племен.
«Ужели, — думает Евгений, — // Ужель
она? Но точно… Нет… // Как! из глуши степных селений…» // И неотвязчивый лорнет // Он обращает поминутно // На ту, чей вид напомнил смутно // Ему забытые
черты. // «Скажи мне, князь, не знаешь ты, // Кто там в малиновом берете //
С послом испанским говорит?» // Князь на Онегина глядит. // «Ага! давно ж ты не был в свете. // Постой, тебя представлю я». — // «Да кто ж
она?» — «Жена моя».
И, уехав домой, ни минуты не медля, чтобы не замешивать никого и все концы в воду, сам нарядился жандармом, оказался в усах и бакенбардах — сам
черт бы не узнал. Явился в доме, где был Чичиков, и, схвативши первую бабу, какая попалась, сдал
ее двум чиновным молодцам, докам тоже, а сам прямо явился, в усах и
с ружьем, как следует, к часовым:
Откуда возьмется и надутость и чопорность, станет ворочаться по вытверженным наставлениям, станет ломать голову и придумывать,
с кем и как, и сколько нужно говорить, как на кого смотреть, всякую минуту будет бояться, чтобы не сказать больше, чем нужно, запутается наконец сама, и кончится тем, что станет наконец врать всю жизнь, и выдет просто
черт знает что!» Здесь он несколько времени помолчал и потом прибавил: «А любопытно бы знать, чьих
она? что, как
ее отец? богатый ли помещик почтенного нрава или просто благомыслящий человек
с капиталом, приобретенным на службе?