Неточные совпадения
С первого взгляда он казался моложе своих лет: большой белый лоб блистал свежестью, глаза менялись, то загорались мыслию,
чувством, веселостью, то задумывались мечтательно, и тогда казались молодыми, почти юношескими.
Она, кажется, не слыхала, что есть на свете страсти, тревоги, дикая игра событий и
чувств, доводящие до проклятий, стирающие это сияние
с лица.
Смешать свою жизнь
с чужою, занести эту массу наблюдений, мыслей, опытов, портретов, картин, ощущений,
чувств… une mer а boire! [грандиозная задача! (фр.)]
Пустой, не наполненный день, вечер — без суеты, выездов, театра, свиданий — страшен. Тогда проснулась бы мысль,
с какими-нибудь докучливыми вопросами, пожалуй,
чувство, совесть, встал бы призрак будущего…
Там был записан старый эпизод, когда он только что расцветал, сближался
с жизнью, любил и его любили. Он записал его когда-то под влиянием
чувства, которым жил, не зная тогда еще, зачем, — может быть,
с сентиментальной целью посвятить эти листки памяти своей тогдашней подруги или оставить для себя заметку и воспоминание в старости о молодой своей любви, а может быть, у него уже тогда бродила мысль о романе, о котором он говорил Аянову, и мелькал сюжет для трогательной повести из собственной жизни.
Он
с пристрастным
чувством, пробужденным старыми, почти детскими воспоминаниями, смотрел на эту кучу разнохарактерных домов, домиков, лачужек, сбившихся в кучу или разбросанных по высотам и по ямам, ползущих по окраинам оврага, спустившихся на дно его, домиков
с балконами,
с маркизами,
с бельведерами,
с пристройками, надстройками,
с венецианскими окошками или едва заметными щелями вместо окон,
с голубятнями, скворечниками,
с пустыми, заросшими травой, дворами.
Он
с нетерпением ждал. Но Вера не приходила. Он располагал увлечь ее в бездонный разговор об искусстве, откуда шагнул бы к красоте, к
чувствам и т. д.
Не только от мира внешнего, от формы, он настоятельно требовал красоты, но и на мир нравственный смотрел он не как он есть, в его наружно-дикой, суровой разладице, не как на початую от рождения мира и неконченую работу, а как на гармоническое целое, как на готовый уже парадный строй созданных им самим идеалов,
с доконченными в его уме
чувствами и стремлениями, огнем, жизнью и красками.
Райский дня три нянчился
с этим «новым
чувством», и бабушка не нарадовалась, глядя на него.
Он засмеялся и ушел от нее — думать о Вере,
с которой он все еще не нашел случая объясниться «о новом
чувстве» и о том, сколько оно счастья и радости приносит ему.
Он, однако, продолжал работать над собой, чтобы окончательно завоевать спокойствие, опять ездил по городу, опять заговаривал
с смотрительской дочерью и предавался необузданному веселью от ее ответов. Даже иногда вновь пытался возбудить в Марфеньке какую-нибудь искру поэтического, несколько мечтательного, несколько бурного
чувства, не к себе, нет, а только повеять на нее каким-нибудь свежим и новым воздухом жизни, но все отскакивало от этой ясной, чистой и тихой натуры.
Он жадно пробегал его,
с улыбкой задумался над нельстивым, крупным очерком под пером Веры самого себя,
с легким вздохом перечел ту строку, где говорилось, что нет ему надежды на ее нежное
чувство,
с печалью читал о своей докучливости, но на сердце у него было покойно, тогда как вчера — Боже мой! Какая тревога!
Но, открыв на минуту заветную дверь, она вдруг своенравно захлопнула ее и неожиданно исчезла, увезя
с собой ключи от всех тайн: и от своего характера, и от своей любви, и от всей сферы своих понятий,
чувств, от всей жизни, которою живет, — всё увезла! Перед ним опять одна замкнутая дверь!
О Тушине
с первого раза нечего больше сказать. Эта простая фигура как будто вдруг вылилась в свою форму и так и осталась цельною,
с крупными чертами лица, как и характера,
с не разбавленным на тонкие оттенки складом ума,
чувств.
— Вы хотите, чтоб я поступил, как послушный благонравный мальчик, то есть съездил бы к тебе, маменька, и спросил твоего благословения, потом обратился бы к вам, Татьяна Марковна, и просил бы быть истолковательницей моих
чувств, потом через вас получил бы да и при свидетелях выслушал бы признание невесты,
с глупой рожей поцеловал бы у ней руку, и оба, не смея взглянуть друг на друга, играли бы комедию, любя
с позволения старших…
Но между ними не было мечтательного, поэтического размена
чувств, ни оборота тонких, изысканных мыслей,
с бесконечными оттенками их,
с роскошным узором фантазий — всей этой игрой, этих изящных и неистощимых наслаждений развитых умов.
Не знала она и того, что рядом
с этой страстью, на которую он сам напросился, которую она, по его настоянию, позволила питать, частию затем, что надеялась этой уступкой угомонить ее, частию повинуясь совету Марка, чтобы отводить его глаза от обрыва и вместе «проучить» слегка, дружески, добродушно посмеявшись над ним, — не знала она, что у него в душе все еще гнездилась надежда на взаимность, на ответ, если не страсти его, то на
чувство женской дружбы, хоть чего-нибудь.
И язык изменяет ей на каждом шагу; самый образ проявления самоволия мысли и
чувства, — все, что так неожиданно поразило его при первой встрече
с ней, весь склад ума, наконец, характер, — все давало ей такой перевес над бабушкой, что из усилия Татьяны Марковны — выручить Веру из какой-нибудь беды, не вышло бы ровно ничего.
Он взял ее за руку — и в ней тревога мгновенно стихла. Она старалась только отдышаться от скорой ходьбы и от борьбы
с Райским, а он, казалось, не мог одолеть в себе сильно охватившего его
чувства — радости исполнившегося ожидания.
— Никогда! — повторил он
с досадой, — какая ложь в этих словах: «никогда», «всегда»!.. Конечно, «никогда»: год, может быть, два… три… Разве это не — «никогда»? Вы хотите бессрочного
чувства? Да разве оно есть? Вы пересчитайте всех ваших голубей и голубок: ведь никто бессрочно не любит. Загляните в их гнезда — что там? Сделают свое дело, выведут детей, а потом воротят носы в разные стороны. А только от тупоумия сидят вместе…
— Великодушный друг… «рыцарь»… — прошептала она и вздохнула
с трудом, как от боли, и тут только заметив другой букет на столе, назначенный Марфеньке, взяла его, машинально поднесла к лицу, но букет выпал у ней из рук, и она сама упала без
чувств на ковер.
Она только удвоила ласки, но не умышленно, не притворно —
с целью только скрыть свой суд или свои
чувства. Она в самом деле была нежнее, будто Вера стала милее и ближе ей после своей откровенности, даже и самого проступка.
Например, если б бабушка на полгода или на год отослала ее
с глаз долой, в свою дальнюю деревню, а сама справилась бы как-нибудь
с своими обманутыми и поруганными
чувствами доверия, любви и потом простила, призвала бы ее, но долго еще не принимала бы ее в свою любовь, не дарила бы лаской и нежностью, пока Вера несколькими годами, работой всех сил ума и сердца, не воротила бы себе права на любовь этой матери — тогда только успокоилась бы она, тогда настало бы искупление или, по крайней мере, забвение, если правда, что «время все стирает
с жизни», как утверждает Райский.
Она глядела на этот синий пакет,
с знакомым почерком, не торопясь сорвать печать — не от страха оглядки, не от ужаса зубов «тигра». Она как будто со стороны смотрела, как ползет теперь мимо ее этот «удав», по выражению Райского, еще недавно душивший ее страшными кольцами, и сверканье чешуи не ослепляет ее больше. Она отворачивается, вздрагивая от другого, не прежнего
чувства.
Тушин был точно непокоен, но не столько от «оскорбленных
чувств», сколько от заботы о том, что было
с нею после: кончена ли ее драма или нет?
Она
с изумлением благодарности смотрела на него, видя, как одно внимание, одно
чувство приличия, — такая малость — делали его счастливым. И это после всего!..
Пробыв неделю у Тушина в «Дымке», видя его у него, дома, в поле, в лесу, в артели, на заводе, беседуя
с ним по ночам до света у камина, в его кабинете, — Райский понял вполне Тушина, многому дивился в нем, а еще более дивился глазу и
чувству Веры, угадавшей эту простую, цельную фигуру и давшей ему в своих симпатиях место рядом
с бабушкой и
с сестрой.