Неточные совпадения
— О
каком обмане, силе, лукавстве говорите вы? — спросила она. — Ничего этого нет. Никто мне
ни в чем не мешает… Чем же виноват предок? Тем, что вы не можете рассказать своих правил? Вы много раз принимались
за это, и все напрасно…
Но вот Райскому
за тридцать лет, а он еще ничего не посеял, не пожал и не шел
ни по одной колее, по
каким ходят приезжающие изнутри России.
Она прожила бы до старости, не упрекнув
ни жизнь,
ни друга,
ни его непостоянную любовь, и никого
ни в чем,
как не упрекает теперь никого и ничто
за свою смерть. И ее болезненная, страдальческая жизнь, и преждевременная смерть казались ей — так надо.
«Спросить, влюблены ли вы в меня — глупо, так глупо, — думал он, — что лучше уеду, ничего не узнав, а
ни за что не спрошу… Вот, поди ж ты: „выше мира и страстей“, а хитрит, вертится и ускользает,
как любая кокетка! Но я узнаю! брякну неожиданно, что у меня бродит в душе…»
— Спасибо
за комплимент, внучек: давно я не слыхала —
какая тут красота! Вон на кого полюбуйся — на сестер! Скажу тебе на ухо, — шепотом прибавила она, — таких
ни в городе,
ни близко от него нет. Особенно другая… разве Настенька Мамыкина поспорит: помнишь, я писала, дочь откупщика?
Принесли чай, кофе, наконец, завтрак.
Как ни отговаривался Райский, но должен был приняться
за все: это было одно средство успокоить бабушку и не испортить ей утро.
— Ведь у меня тут все: сад и грядки, цветы… А птицы? Кто же будет ходить
за ними?
Как можно —
ни за что…
— Нет,
ни за что! — качая головой, решительно сказала она. — Бросить цветник, мои комнатки…
как это можно!
«
Как это они живут?» — думал он, глядя, что
ни бабушке,
ни Марфеньке,
ни Леонтью никуда не хочется, и не смотрят они на дно жизни, что лежит на нем, и не уносятся течением этой реки вперед, к устью, чтоб остановиться и подумать, что это
за океан, куда вынесут струи? Нет! «Что Бог даст!» — говорит бабушка.
— Очень часто: вот что-то теперь пропал. Не уехал ли в Колчино, к maman? Надо его побранить, что, не сказавшись, уехал. Бабушка выговор ему сделает: он боится ее… А когда он здесь — не посидит смирно: бегает, поет. Ах,
какой он шалун! И
как много кушает! Недавно большую, пребольшую сковороду грибов съел! Сколько булочек скушает
за чаем! Что
ни дай, все скушает. Бабушка очень любит его
за это. Я тоже его…
Он предоставил жене получать
за него жалованье в палате и содержать себя и двоих детей,
как она знает, а сам из палаты прямо шел куда-нибудь обедать и оставался там до ночи или на ночь, и на другой день,
как ни в чем не бывало, шел в палату и скрипел пером, трезвый, до трех часов. И так проживал свою жизнь по людям.
Она сидела в своей красивой позе, напротив большого зеркала, и молча улыбалась своему гостю, млея от удовольствия. Она не старалась
ни приблизиться,
ни взять Райского
за руку, не приглашала сесть ближе, а только играла и блистала перед ним своей интересной особой, нечаянно показывала «ножки» и с улыбкой смотрела,
как действуют на него эти маневры. Если он подходил к ней, она прилично отодвигалась и давала ему подле себя место.
Куда он
ни оборачивался, он чувствовал, что не мог уйти из-под этого взгляда, который,
как взгляд портретов, всюду следил
за ним.
Райский, мокрый,
как был в грязи, бросился
за ними и не пропустил
ни одного его движения,
ни ее взгляда.
—
Какие бы
ни были, — сказал Тушин, — когда у вас загремит гроза, Вера Васильевна, — спасайтесь
за Волгу, в лес: там живет медведь, который вам послужит…
как в сказках сказывают.
— Что тебе
за дело, — спросил Райский, —
как бы
ни кончилось, счастливо или несчастливо…
Мать его и бабушка уже ускакали в это время
за сто верст вперед. Они слегка и прежде всего порешили вопрос о приданом, потом перешли к участи детей, где и
как им жить; служить ли молодому человеку и зимой жить в городе, а летом в деревне — так настаивала Татьяна Марковна и
ни за что не соглашалась на предложение Марьи Егоровны — отпустить детей в Москву, в Петербург и даже
за границу.
«Я старался и без тебя,
как при тебе, и служил твоему делу верой и правдой, то есть два раза играл с милыми „барышнями“ в карты, так что братец их, Николай Васильевич, прозвал меня женихом Анны Васильевны и так разгулялся однажды насчет будущей нашей свадьбы, что был вытолкан обеими сестрицами в спину и не получил
ни гроша субсидии,
за которой было явился.
Я толкнулся во флигель к Николаю Васильевичу — дома нет, а между тем его нигде не видно,
ни на Pointe, [Стрелке (фр.).]
ни у Излера, куда он хаживал инкогнито,
как он говорит. Я — в город, в клуб — к Петру Ивановичу. Тот уж издали, из-за газет, лукаво выглянул на меня и улыбнулся: «Знаю, знаю, зачем, говорит: что, дверь захлопнулась, оброк прекратился!..»
Обе
как будто наблюдали одна
за другою, а заговаривать боялись. Татьяна Марковна не произносила
ни одного слова,
ни в защиту,
ни в оправдание «падения», не напоминала
ни о чем и, видимо, старалась, чтоб и Вера забыла.
И Татьяна Марковна, наблюдая
за Верой, задумывалась и
как будто заражалась ее печалью. Она тоже
ни с кем почти не говорила, мало спала, мало входила в дела, не принимала
ни приказчика,
ни купцов, приходивших справляться о хлебе, не отдавала приказаний в доме. Она сидела, опершись рукой о стол и положив голову в ладони, оставаясь подолгу одна.
У Марфеньки на глазах были слезы. Отчего все изменилось? Отчего Верочка перешла из старого дома? Где Тит Никоныч? Отчего бабушка не бранит ее, Марфеньку: не сказала даже
ни слова
за то, что, вместо недели, она пробыла в гостях две? Не любит больше? Отчего Верочка не ходит по-прежнему одна по полям и роще? Отчего все такие скучные, не говорят друг с другом, не дразнят ее женихом,
как дразнили до отъезда? О чем молчат бабушка и Вера? Что сделалось со всем домом?
Неточные совпадения
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак! Ты привык там обращаться с другими: я, брат, не такого рода! со мной не советую… (Ест.)Боже мой,
какой суп! (Продолжает есть.)Я думаю, еще
ни один человек в мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай,
какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)Что это
за жаркое? Это не жаркое.
Анна Андреевна. Ну, скажите, пожалуйста: ну, не совестно ли вам? Я на вас одних полагалась,
как на порядочного человека: все вдруг выбежали, и вы туда ж
за ними! и я вот
ни от кого до сих пор толку не доберусь. Не стыдно ли вам? Я у вас крестила вашего Ванечку и Лизаньку, а вы вот
как со мною поступили!
— // Думал он сам, на Аришу-то глядя: // «Только бы ноги Господь воротил!» //
Как ни просил
за племянника дядя, // Барин соперника в рекруты сбыл.
Как ни просила вотчина, // От должности уволился, // В аренду снял ту мельницу // И стал он пуще прежнего // Всему народу люб: // Брал
за помол по совести.
Пошли порядки старые! // Последышу-то нашему, //
Как на беду, приказаны // Прогулки. Что
ни день, // Через деревню катится // Рессорная колясочка: // Вставай! картуз долой! // Бог весть с чего накинется, // Бранит, корит; с угрозою // Подступит — ты молчи! // Увидит в поле пахаря // И
за его же полосу // Облает: и лентяи-то, // И лежебоки мы! // А полоса сработана, //
Как никогда на барина // Не работал мужик, // Да невдомек Последышу, // Что уж давно не барская, // А наша полоса!