Неточные совпадения
Долго, бывало, смотрит он, пока
не стукнет что-нибудь около: он очнется — перед ним старая стена монастырская, старый образ: он в келье или в тереме. Он выйдет задумчиво из копоти древнего мрака, пока
не обвеет его свежий,
теплый воздух.
Как, однако, ни потешались товарищи над его задумчивостью и рассеянностью, но его
теплое сердце, кротость, добродушие и поражавшая даже их, мальчишек в школе, простота, цельность характера, чистого и высокого, — все это приобрело ему ничем
не нарушимую симпатию молодой толпы. Он имел причины быть многими недоволен — им никто и никогда.
Я вижу, где обман, знаю, что все — иллюзия, и
не могу ни к чему привязаться,
не нахожу ни в чем примирения: бабушка
не подозревает обмана ни в чем и ни в ком, кроме купцов, и любовь ее, снисхождение, доброта покоятся на
теплом доверии к добру и людям, а если я… бываю снисходителен, так это из холодного сознания принципа, у бабушки принцип весь в чувстве, в симпатии, в ее натуре!
Как он ни затрогивает ее ум, самолюбие, ту или другую сторону сердца — никак
не может вывести ее из круга ранних, девических понятий,
теплых, домашних чувств, логики преданий и преподанных бабушкой уроков.
Просто быть братом невозможно, надо бежать: она слишком мила,
тепла, нежна, прикосновение ее греет, жжет, шевелит нервы. Он же приходится ей брат в третьем колене, то есть
не брат, и близость такой сестры опасна…
— Как
тепло! — сказала она. — Я прошусь иногда у бабушки спать в беседку —
не пускает. Даже и в комнате велит окошко запирать.
Райский постоял над обрывом: было еще рано; солнце
не вышло из-за гор, но лучи его уже золотили верхушки деревьев, вдали сияли поля, облитые росой, утренний ветерок веял мягкой прохладой. Воздух быстро нагревался и обещал
теплый день.
Он с любовью артиста отдавался новому и неожиданному впечатлению. И Софья, и Марфенька, будто по волшебству, удалились на далекий план, и скуки как
не бывало: опять повеяло на него
теплом, опять природа стала нарядна, все ожило.
— Есть ли такой ваш двойник, — продолжал он, глядя на нее пытливо, — который бы невидимо ходил тут около вас, хотя бы сам был далеко, чтобы вы чувствовали, что он близко, что в нем носится частица вашего существования, и что вы сами носите в себе будто часть чужого сердца, чужих мыслей, чужую долю на плечах, и что
не одними только своими глазами смотрите на эти горы и лес,
не одними своими ушами слушаете этот шум и пьете жадно воздух
теплой и темной ночи, а вместе…
Домовитость Татьяны Марковны и порханье Марфеньки, ее пение, живая болтовня с веселым, бодрым, скачущим Викентьевым, иногда приезд гостей, появление карикатурной Полины Карповны, бурливого Опенкина, визиты хорошо одетых и причесанных барынь, молодых щеголей — он
не замечал ничего. Ни весело, ни скучно, ни
тепло, ни холодно ему было от всех этих лиц и явлений.
Вера была бледна, лицо у ней как камень; ничего
не прочтешь на нем. Жизнь точно замерзла, хотя она и говорит с Марьей Егоровной обо всем, и с Марфенькой и с Викентьевым. Она заботливо спросила у сестры, запаслась ли она
теплой обувью, советовала надеть плотное шерстяное платье, предложила свой плед и просила, при переправе чрез Волгу, сидеть в карете, чтоб
не продуло.
«Да, если это так, — думала Вера, — тогда
не стоит работать над собой, чтобы к концу жизни стать лучше, чище, правдивее, добрее. Зачем? Для обихода на несколько десятков лет? Для этого надо запастись, как муравью зернами на зиму, обиходным уменьем жить, такою честностью, которой — синоним ловкость, такими зернами, чтоб хватило на жизнь, иногда очень короткую, чтоб было
тепло, удобно… Какие же идеалы для муравьев? Нужны муравьиные добродетели… Но так ли это? Где доказательства?»
Она легла в постель, почти машинально, как будто
не понимая, что делает. Василиса раздела ее, обложила
теплыми салфетками, вытерла ей руки и ноги спиртом и, наконец, заставила проглотить рюмку
теплого вина. Доктор велел ее
не беспокоить, оставить спать и потом дать лекарство, которое прописал.
— Вера перешла оттого, — сказали ей, — что печи в старом доме, в ее комнате, стали плохи,
не держат
тепла.
Викентьеву это молчание, сдержанность, печальный тон были
не по натуре. Он стал подговаривать мать попросить у Татьяны Марковны позволения увезти невесту и уехать опять в Колчино до свадьбы, до конца октября. К удовольствию его, согласие последовало легко и скоро, и молодая чета, как пара ласточек, с веселым криком улетела от осени к
теплу, свету, смеху, в свое будущее гнездо.
Его опять охватила красота сестры —
не прежняя, с блеском, с
теплым колоритом жизни, с бархатным, гордым и горячим взглядом, с мерцанием «ночи», как он назвал ее за эти неуловимые искры, тогда еще таинственной, неразгаданной прелести.
Заслуги мучительного труда над обработкой данного ему, почти готового материала — у него
не было и нет, это правда. Он
не был сам творцом своего пути, своей судьбы; ему, как планете, очерчена орбита, по которой она должна вращаться; природа снабдила ее потребным количеством
тепла и света, дала нужные свойства для этого течения — и она идет неуклонно по начертанному пути.
Он
не договорил и задумался. А он ждал ответа на свое письмо к жене. Ульяна Андреевна недавно написала к хозяйке квартиры, чтобы ей прислали…
теплый салоп, оставшийся дома, и дала свой адрес, а о муже
не упомянула. Козлов сам отправил салоп и написал ей горячее письмо — с призывом, говорил о своей дружбе, даже о любви…
Неточные совпадения
Уж налились колосики. // Стоят столбы точеные, // Головки золоченые, // Задумчиво и ласково // Шумят. Пора чудесная! // Нет веселей, наряднее, // Богаче нет поры! // «Ой, поле многохлебное! // Теперь и
не подумаешь, // Как много люди Божии // Побились над тобой, // Покамест ты оделося // Тяжелым, ровным колосом // И стало перед пахарем, // Как войско пред царем! //
Не столько росы
теплые, // Как пот с лица крестьянского // Увлажили тебя!..»
Еще во времена Бородавкина летописец упоминает о некотором Ионке Козыре, который, после продолжительных странствий по
теплым морям и кисельным берегам, возвратился в родной город и привез с собой собственного сочинения книгу под названием:"Письма к другу о водворении на земле добродетели". Но так как биография этого Ионки составляет драгоценный материал для истории русского либерализма, то читатель, конечно,
не посетует, если она будет рассказана здесь с некоторыми подробностями.
Правда, что на скотном дворе дело шло до сих пор
не лучше, чем прежде, и Иван сильно противодействовал
теплому помещению коров и сливочному маслу, утверждая, что корове на холоду потребуется меньше корму и что сметанное масло спорее, и требовал жалованья, как и в старину, и нисколько
не интересовался тем, что деньги, получаемые им, были
не жалованье, а выдача вперед доли барыша.
Слова эти и связанные с ними понятия были очень хороши для умственных целей; но для жизни они ничего
не давали, и Левин вдруг почувствовал себя в положении человека, который променял бы
теплую шубу на кисейную одежду и который в первый раз на морозе несомненно,
не рассуждениями, а всем существом своим убедился бы, что он всё равно что голый и что он неминуемо должен мучительно погибнуть.
И действительно, Левин никогда
не пивал такого напитка, как эта
теплая вода с плавающею зеленью и ржавым от жестяной брусницы вкусом. И тотчас после этого наступала блаженная медленная прогулка с рукой на косе, во время которой можно было отереть ливший пот, вздохнуть полною грудью и оглядеть всю тянущуюся вереницу косцов и то, что делалось вокруг, в лесу и в поле.