Временами «великолепный князь Тавриды» по целым часам стоял на коленях, бил с рыданием головой в пол перед образами, в горячей молитве, то в бешеной злобе катался по широким оттоманкам, изрыгая страшные ругательства и проклятия, а иногда по целым дням сидел, уставившись в одну точку, грызя ногти, не слыша и не видя ничего и никого, и
не принимая пищи.
Поодаль от стола,
не принимая пищи, сидел жандармский генерал с непроницаемым, но унылым видом, как будто тяготясь надоевшей ему формальностью. Со всех сторон двигались и шумели офицеры в своих красивых, украшенных золотом мундирах: кто, сидя за столом, допивал бутылку пива, кто, стоя у буфета, разжевывал закусочный пирожок, отряхивал крошки, упавшие на грудь мундира, и самоуверенным жестом кидал монету, кто, подрагивая на каждой ноге, прогуливался перед вагонами нашего поезда, заглядывая на женские лица.
Предчувствия не обманули Глеба. Дядюшка Аким подавал надежду пролежать если не всю зиму, так по крайней мере долгое время. Он лежал пластом на печи,
не принимал пищи, и лишь когда только мучила жажда, подавал голос. Так прошло несколько дней.
Неточные совпадения
К
пище почти равнодушен, но что эта
пища, кроме воскресных и праздничных дней, так дурна, что, наконец, он с охотой
принял от нее, Сони, несколько денег, чтобы завести у себя ежедневный чай; насчет всего же остального просил ее
не беспокоиться, уверяя, что все эти заботы о нем только досаждают ему.
Нас
не пускали к ней, потому что она целую неделю была в беспамятстве, доктора боялись за ее жизнь, тем более что она
не только
не хотела
принимать никакого лекарства, но ни с кем
не говорила,
не спала и
не принимала никакой
пищи.
— Как так? Да нешто можно без обеда? — с удивленьем вскликнул Морковников. — Сам Господь указал человеку четырежды во дню
пищу вкушать и питие
принимать: поутру́ завтракать, потом полудничать, как вот мы теперь, после того обедать, а вечером на сон грядущий ужинать… Закон, батюшка… Супро́тив Господня повеленья идти
не годится. Мы вот что сделаем: теперича отдохнем, а вставши, тотчас и за обед… Насчет ужина здесь, на пароходе,
не стану говорить, придется ужинать у Макарья… Вы где пристанете?
— Да как же это, Марко Данилыч? — молвила мать Таисея. — Нам, сущим во ангельском чину,
не подобало бы в «корчемнице»
пищу принимать.
— Писано было ему, старому псу, подробно все писано: и как у ворот подольше держать, и какую службу справить, и как
принять, и что говорить, и про рыбную
пищу писано, и про баню, про все. Прямехонько писано, чтоб, окроме золотого песку, никаких речей
не заводил. А он — гляди-ка ты!