«Нет, нет, — думал Райский, — оборванный, бродящий цыган — ее идол, нет, нет! Впрочем, почему „нет“? Страсть жестока и самовластна. Она
не покоряется человеческим соображениям и уставам, а покоряет людей своим неизведанным капризам! Но Вере негде было сблизиться с Марком. Она боится его, как все здесь!»
Неточные совпадения
— Уф! — говорил он, мучаясь, волнуясь,
не оттого, что его поймали и уличили в противоречии самому себе,
не оттого, что у него ускользала красавица Софья, а от подозрения только, что счастье быть любимым выпало другому.
Не будь другого, он бы покойно
покорился своей судьбе.
Райскому страх как хотелось пустить в нее папками и тетрадями. Он стоял,
не зная, уйти ли ему внезапно, оставив ее тут, или
покориться своей участи и показать рисунки.
Равнодушный ко всему на свете, кроме красоты, Райский
покорялся ей до рабства, был холоден ко всему, где
не находил ее, и груб, даже жесток, ко всякому безобразию.
Вера была невозмутимо равнодушна к нему: вот в чем он убедился и чему
покорялся, по необходимости. Хотя он сделал успехи в ее доверии и дружбе, но эта дружба была еще отрицательная, и доверие ее состояло только в том, что она
не боялась больше неприличного шпионства его за собой.
Вера равнодушно
покорилась, а Марфенька старалась заглянуть на последнюю страницу,
не говорится ли там о свадьбе. Но бабушка
не дала ей.
Нечего делать, Вера
покорилась вполне. Ни усталости, ни скуки она уже
не обнаруживала, а мужественно и сосредоточенно слушала вялый рассказ. Райский послушал, послушал и ушел.
Нам надо разойтись,
не решая боя, или
покориться один другому навсегда…
Марк понемногу, кое в чем, уступал,
покорялся некоторым ее требованиям: перестал делать эксцентрические выходки,
не дразнил местные власти, стал опрятнее в образе жизни,
не щеголял цинизмом.
Она
не слушала, что жужжала ей на ухо любимая подруга, способная знать все секреты Веры, беречь их,
покоряться ей, как сильнейшей себе властной натуре, разделять безусловно ее образ мыслей, поддакивать желаниям, но оказавшаяся бессильною, когда загремел сильный гром над головой Веры, помочь снести его и успокоить ее.
«Моя ошибка была та, что я предсказывал тебе эту истину: жизнь привела бы к ней нас сама. Я отныне
не трогаю твоих убеждений;
не они нужны нам, — на очереди страсть. У нее свои законы; она смеется над твоими убеждениями, — посмеется со временем и над бесконечной любовью. Она же теперь пересиливает и меня, мои планы… Я
покоряюсь ей,
покорись и ты. Может быть, вдвоем, действуя заодно, мы отделаемся от нее дешево и уйдем подобру и поздорову, а в одиночку тяжело и скверно.
— Прощайте, товарищи! — кричал он им сверху. — Вспоминайте меня и будущей же весной прибывайте сюда вновь да хорошенько погуляйте! Что, взяли, чертовы ляхи? Думаете, есть что-нибудь на свете, чего бы побоялся козак? Постойте же, придет время, будет время, узнаете вы, что такое православная русская вера! Уже и теперь чуют дальние и близкие народы: подымается из Русской земли свой царь, и не будет в мире силы, которая бы
не покорилась ему!..
Она не вдалась в мечтательность,
не покорилась внезапному трепету листьев, ночным видениям, таинственному шепоту, когда как будто кто-то ночью наклонится над ее ухом и скажет что-то неясное и непонятное.
Неточные совпадения
В эту минуту я встретил ее глаза: в них бегали слезы; рука ее, опираясь на мою, дрожала; щеки пылали; ей было жаль меня! Сострадание — чувство, которому
покоряются так легко все женщины, — впустило свои когти в ее неопытное сердце. Во все время прогулки она была рассеянна, ни с кем
не кокетничала, — а это великий признак!
Несколько лет тому назад, расставаясь с тобою, я думала то же самое; но небу было угодно испытать меня вторично; я
не вынесла этого испытания, мое слабое сердце
покорилось снова знакомому голосу… ты
не будешь презирать меня за это,
не правда ли?
Халат имел в глазах Обломова тьму неоцененных достоинств: он мягок, гибок; тело
не чувствует его на себе; он, как послушный раб,
покоряется самомалейшему движению тела.
— Сотский, староста // Мигали старику: // «Эй,
покорись!»
Не слушает!
Необыкновенно было то, что его все
не только любили, но и все прежде несимпатичные, холодные, равнодушные люди восхищаясь им,
покорялись ему во всем, нежно и деликатно обходились с его чувством и разделяли его убеждение, что он был счастливейшим в мире человеком, потому что невеста его была верх совершенства.