Неточные совпадения
«Как ни билась,
не доходит до конца, говорит, лица все разговаривают и
не могут
перестать, так и бросила».
Для нее любить — значило дышать, жить,
не любить —
перестать дышать и жить. На вопросы его: «Любишь ли? Как?» — она, сжав ему крепко шею и стиснув зубы, по-детски отвечала: «Вот так!» А на вопрос: «
Перестанешь ли любить?» — говорила задумчиво: «Когда умру, так
перестану».
— Кто? — повторил Козлов, — учитель латинского и греческого языков. Я так же нянчусь с этими отжившими людьми, как ты с своими никогда
не жившими идеалами и образами. А ты кто? Ведь ты художник, артист? Что же ты удивляешься, что я люблю какие-нибудь образцы? Давно ли художники
перестали черпать из древнего источника…
—
Перестаньте, ради Бога: я и слушать
не хочу!
—
Не то что надоели, а
перестали занимать меня, быть новостью. Я вас вижу и знаю.
— Вы заметили, — сказал Райский, — что наши художники
перестали пить, и справедливо видите в этом прогресс, то есть воспитание. Артисты вашего сорта — еще
не улучшились… всё те же, как я вижу…
Я даже, кажется, уверую в то, чего
не бывает и во что все
перестали верить — в дружбу между мужчиной и женщиной.
— Начинается-то
не с мужиков, — говорил Нил Андреич, косясь на Райского, — а потом зло, как эпидемия, разольется повсюду. Сначала молодец ко всенощной
перестанет ходить: «скучно, дескать», а потом найдет, что по начальству в праздник ездить лишнее; это, говорит, «холопство», а после в неприличной одежде на службу явится, да еще бороду отрастит (он опять покосился на Райского) — и дальше, и дальше, — и дай волю, он тебе втихомолку доложит потом, что и Бога-то в небе нет, что и молиться-то некому!..
Он с удовольствием приметил, что она
перестала бояться его, доверялась ему,
не запиралась от него на ключ,
не уходила из сада, видя, что он, пробыв с ней несколько минут, уходил сам; просила смело у него книг и даже приходила за ними сама к нему в комнату, а он, давая требуемую книгу,
не удерживал ее,
не напрашивался в «руководители мысли»,
не спрашивал о прочитанном, а она сама иногда говорила ему о своем впечатлении.
— Может быть, но дело в том, что я
не верю тебе: или если и поверю, так на один день, а там опять родятся надежды. Страсть умрет, когда самый предмет ее умрет, то есть
перестанет раздражать…
— Мы
не дети, пора
перестать шалить, — говорила она, — и то бабушка…
— Как вы странно говорите! — вдруг остановила она его,
перестав плакать, — вы никогда
не были таким, я вас никогда таким
не видала! Разве вы такой, как давеча были, когда с головой ушли в рожь, перепела передразнивали, а вчера за моим котенком на крышу лазили? Давно ли на мельнице нарочно выпачкались в муке, чтоб рассмешить меня!.. Отчего вы вдруг
не такой стали?
Глядя на нее, заплакал и Викентьев,
не от горя, а потому, объяснял он, что
не может
не заплакать, когда плачут другие, и
не смеяться тоже
не может, когда смеются около него. Марфенька поглядела на него сквозь слезы и вдруг
перестала плакать.
— Всего! Если
не всего, так многого! И до сих пор
не добилась, чтоб вы поберегли себя… хоть для меня,
перестали бы «вспрыскивать мозги» и остались здесь, были бы, как другие…
Марк понемногу, кое в чем, уступал, покорялся некоторым ее требованиям:
перестал делать эксцентрические выходки,
не дразнил местные власти, стал опрятнее в образе жизни,
не щеголял цинизмом.
Поглядев еще на него, она
перестала удивляться. Если б вместо имени Марка она назвала Карпа, Сидора — действие было бы одно и то же. Райский машинально слушал и
не слыхал.
Но ведь сознательное достижение этой высоты — путем мук, жертв, страшного труда всей жизни над собой — безусловно, без помощи посторонних, выгодных обстоятельств, дается так немногим, что — можно сказать — почти никому
не дается, а между тем как многие, утомясь, отчаявшись или наскучив битвами жизни, останавливаются на полдороге, сворачивают в сторону и, наконец, совсем теряют из вида задачу нравственного развития и
перестают верить в нее.
— Ее история
перестает быть тайной… В городе ходят слухи… — шептала Татьяна Марковна с горечью. — Я сначала
не поняла, отчего в воскресенье, в церкви, вице-губернаторша два раза спросила у меня о Вере — здорова ли она, — и две барыни сунулись слушать, что я скажу. Я взглянула кругом — у всех на лицах одно: «Что Вера?» Была, говорю, больна, теперь здорова. Пошли расспросы, что с ней? Каково мне было отделываться, заминать! Все заметили…
Неточные совпадения
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую
не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно;
перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий // И нашей братье рифмачам // Кричит: «Да
перестаньте плакать, // И всё одно и то же квакать, // Жалеть о прежнем, о былом: // Довольно, пойте о другом!» // — Ты прав, и верно нам укажешь // Трубу, личину и кинжал, // И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: //
Не так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,
Друзья мои, что ж толку в этом? // Быть может, волею небес, // Я
перестану быть поэтом, // В меня вселится новый бес, // И, Фебовы презрев угрозы, // Унижусь до смиренной прозы; // Тогда роман на старый лад // Займет веселый мой закат. //
Не муки тайные злодейства // Я грозно в нем изображу, // Но просто вам перескажу // Преданья русского семейства, // Любви пленительные сны // Да нравы нашей старины.
Повытчика
перестал звать папенькой и
не целовал больше его руки, а о свадьбе так дело и замялось, как будто вовсе ничего
не происходило.
Уже Ноздрев давно
перестал вертеть, но в шарманке была одна дудка очень бойкая, никак
не хотевшая угомониться, и долго еще потом свистела она одна.