Неточные совпадения
— Если этого
не было, как же вы
любили, кузина? — заключил он
вопросом.
Для нее
любить — значило дышать, жить,
не любить — перестать дышать и жить. На
вопросы его: «
Любишь ли? Как?» — она, сжав ему крепко шею и стиснув зубы, по-детски отвечала: «Вот так!» А на
вопрос: «Перестанешь ли
любить?» — говорила задумчиво: «Когда умру, так перестану».
— За этот
вопрос дайте еще руку. Я опять прежний Райский и опять говорю вам:
любите, кузина, наслаждайтесь, помните, что я вам говорил вот здесь… Только
не забывайте до конца Райского. Но зачем вы полюбили… графа? — с улыбкой, тихо прибавил он.
— Но что же вы
любите? — вдруг кинулся он опять к
вопросу. — Книга вас
не занимает; вы говорите, что вы
не работаете… Есть же что-нибудь: цветы, может быть,
любите…
— Нет,
не хочу. А бабушка, Марфенька: вы
любите их? — задумчиво перешел он к новому
вопросу.
— Ах, Вера! — сказал он с досадой, — вы все еще, как цыпленок, прячетесь под юбки вашей наседки-бабушки: у вас ее понятия о нравственности. Страсть одеваете в какой-то фантастический наряд, как Райский… Чем бы прямо от опыта допроситься истины… и тогда поверили бы… — говорил он, глядя в сторону. — Оставим все прочие
вопросы — я
не трогаю их. Дело у нас прямое и простое, мы
любим друг друга… Так или нет?
На
вопрос, «о чем бабушка с Верой молчат и отчего первая ее ни разу
не побранила, что значило —
не любит», Татьяна Марковна взяла ее за обе щеки и задумчиво, со вздохом, поцеловала в лоб. Это только больше опечалило Марфеньку.
Многое из того, что он рассказывал, не хотелось помнить, но оно и без приказаний деда насильно вторгалось в память болезненной занозой. Он никогда не рассказывал сказок, а всё только бывалое, и я заметил, что он
не любит вопросов; поэтому я настойчиво расспрашивал его:
Неточные совпадения
«Зачем вечор так рано скрылись?» — // Был первый Оленькин
вопрос. // Все чувства в Ленском помутились, // И молча он повесил нос. // Исчезла ревность и досада // Пред этой ясностию взгляда, // Пред этой нежной простотой, // Пред этой резвою душой!.. // Он смотрит в сладком умиленье; // Он видит: он еще
любим; // Уж он, раскаяньем томим, // Готов просить у ней прощенье, // Трепещет,
не находит слов, // Он счастлив, он почти здоров…
— Ну так что ж, ну и на разврат! Дался им разврат. Да
люблю, по крайней мере, прямой
вопрос. В этом разврате по крайней мере, есть нечто постоянное, основанное даже на природе и
не подверженное фантазии, нечто всегдашним разожженным угольком в крови пребывающее, вечно поджигающее, которое и долго еще, и с летами, может быть,
не так скоро зальешь. Согласитесь сами, разве
не занятие в своем роде?
— Удивляюсь, что вы ставите так
вопрос, Авдотья Романовна, — раздражался все более и более Лужин. — Ценя и, так сказать, обожая вас, я в то же время весьма и весьма могу
не любить кого-нибудь из ваших домашних. Претендуя на счастье вашей руки,
не могу в то же время принять на себя обязательств несогласимых…
«
Любит или
не любит?» — играли у него в голове два
вопроса.
— А! Это расплата за Прометеев огонь! Мало того что терпи, еще
люби эту грусть и уважай сомнения и
вопросы: они — переполненный избыток, роскошь жизни и являются больше на вершинах счастья, когда нет грубых желаний; они
не родятся среди жизни обыденной: там
не до того, где горе и нужда; толпы идут и
не знают этого тумана сомнений, тоски
вопросов… Но кто встретился с ними своевременно, для того они
не молот, а милые гости.