Неточные совпадения
В эту неделю ни один серьезный учитель ничего от него
не добился. Он сидит в своем углу, рисует, стирает, тушует, опять стирает или молча
задумается; в зрачке ляжет синева, и глаза покроются будто туманом, только губы едва-едва заметно шевелятся, и в них переливается розовая влага.
А с нотами
не дружился,
не проходил постепенно одну за другою запыленные, пожелтевшие, приносимые учителем тетради музыкальной школы. Но часто он
задумывался, слушая свою игру, и мурашки бегали у него по спине.
Хотя она была
не скупа, но обращалась с деньгами с бережливостью; перед издержкой
задумывалась, была беспокойна, даже сердита немного; но, выдав раз деньги, тотчас же забывала о них, и даже
не любила записывать; а если записывала, так только для того, по ее словам, чтоб потом
не забыть, куда деньги дела, и
не испугаться. Пуще всего она
не любила платить вдруг много, большие куши.
Только художник представился ему
не в изящной блузе, а в испачканном пальто,
не с длинными волосами, а гладко остриженный;
не нега у него на лице, а мука внутренней работы и беспокойство, усталость. Он вперяет мучительный взгляд в свою картину, то подходит к ней, то отойдет от нее,
задумывается…
— Да, читал и аккомпанировал мне на скрипке: он был странен, иногда
задумается и молчит полчаса, так что вздрогнет, когда я назову его по имени, смотрит на меня очень странно… как иногда вы смотрите, или сядет так близко, что испугает меня. Но мне
не было… досадно на него… Я привыкла к этим странностям; он раз положил свою руку на мою: мне было очень неловко. Но он
не замечал сам, что делает, — и я
не отняла руки. Даже однажды… когда он
не пришел на музыку, на другой день я встретила его очень холодно…
Вы черпнете познания добра и зла, упьетесь счастьем и потом
задумаетесь на всю жизнь, —
не этой красивой, сонной задумчивостью.
— Да, кузина, вы будете считать потерянною всякую минуту, прожитую, как вы жили и как живете теперь… Пропадет этот величавый, стройный вид, будете
задумываться, забудете одеться в это несгибающееся платье… с досадой бросите массивный браслет, и крестик на груди
не будет лежать так правильно и покойно. Потом, когда преодолеете предков, тетушек, перейдете Рубикон — тогда начнется жизнь… мимо вас будут мелькать дни, часы, ночи…
Он пошел к двери и оглянулся. Она сидит неподвижно: на лице только нетерпение, чтоб он ушел. Едва он вышел, она налила из графина в стакан воды, медленно выпила его и потом велела отложить карету. Она села в кресло и
задумалась,
не шевелясь.
—
Не могу, устала! — сказала она и печально
задумалась.
Он удивился этой просьбе и
задумался. Она и прежде просила, но шутя, с улыбкой. Самолюбие шепнуло было ему, что он постучался в ее сердце недаром, что оно отзывается, что смущение и внезапная, неловкая просьба
не говорить о любви — есть боязнь, осторожность.
— Последний вопрос, кузина, — сказал он вслух, — если б… — И
задумался: вопрос был решителен, — если б я
не принял дружбы, которую вы подносите мне, как похвальный лист за благонравие, а задался бы задачей «быть генералом»: что бы вы сказали? мог ли бы, могу ли!.. «Она
не кокетка, она скажет истину!» — подумал он.
Она беспокойно
задумалась и, очевидно, боролась с собой. Ей бы и в голову никогда
не пришло устранить от себя управление имением, и
не хотела она этого. Она бы
не знала, что делать с собой. Она хотела только попугать Райского — и вдруг он принял это серьезно.
Он
не то умер,
не то уснул или
задумался. Растворенные окна зияли, как разверзтые, но
не говорящие уста; нет дыхания,
не бьется пульс. Куда же убежала жизнь? Где глаза и язык у этого лежащего тела? Все пестро, зелено, и все молчит.
Даст ли ему кто щелчка или дернет за волосы, ущипнет, — он сморщится, и вместо того, чтоб вскочить, броситься и догнать шалуна, он когда-то соберется обернуться и посмотрит рассеянно во все стороны, а тот уж за версту убежал, а он почесывает больное место, опять
задумывается, пока новый щелчок или звонок к обеду
не выведут его из созерцания.
— Ну, за это я
не берусь: довольно с меня и того, если я дам образцы старой жизни из книг, а сам буду жить про себя и для себя. А живу я тихо, скромно, ем, как видишь, лапшу… Что же делать? — Он
задумался.
Уважать человека сорок лет, называть его «серьезным», «почтенным», побаиваться его суда, пугать им других — и вдруг в одну минуту выгнать его вон! Она
не раскаивалась в своем поступке, находя его справедливым, но
задумывалась прежде всего о том, что сорок лет она добровольно терпела ложь и что внук ее… был… прав.
— Вон оно что! — сказала она и
задумалась, потом вздохнула. — Да, в этой твоей аллегории есть и правда. Этих ключей она
не оставляет никому. А лучше, если б и они висели на поясе у бабушки!
Не только Райский, но и сама бабушка вышла из своей пассивной роли и стала исподтишка пристально следить за Верой. Она
задумывалась не на шутку, бросила почти хозяйство, забывала всякие ключи на столах,
не толковала с Савельем,
не сводила счетов и
не выезжала в поле. Пашутка
не спускала с нее, по обыкновению, глаз, а на вопрос Василисы, что делает барыня, отвечала: «Шепчет».
И постель сделана, все затихло в доме, Татьяна Марковна наконец очнулась от задумчивости, взглянула на образ, и
не стала, как всегда, на колени перед ним, и
не молилась, а только перекрестилась. Тревога превозмогала молитву. Она села на постель и опять
задумалась.
—
Не может быть в ней лжи…» — утешался потом,
задумываясь, и умилялся, припоминая тонкую, умную красоту ее лица, этого отражения души.
«Что, если и с романом выйдет у меня то же самое!.. —
задумывался он. — Но теперь еще —
не до романа: это после, после, а теперь — Вера на уме, страсть, жизнь,
не искусственная, а настоящая!»
Бабушка
не кончала речи и грустно
задумывалась.
И Татьяна Марковна, наблюдая за Верой,
задумывалась и как будто заражалась ее печалью. Она тоже ни с кем почти
не говорила, мало спала, мало входила в дела,
не принимала ни приказчика, ни купцов, приходивших справляться о хлебе,
не отдавала приказаний в доме. Она сидела, опершись рукой о стол и положив голову в ладони, оставаясь подолгу одна.
Она куталась в плед, чтоб согреться, и взглядывала по временам на Райского, почти
не замечая, что он делает, и все
задумывалась,
задумывалась, и казалось, будто в глазах ее отражалось течение всей ее молодой, но уже глубоко взволнованной и еще
не успокоенной жизни, жажда покоя, тайные муки и робкое ожидание будущего, — все мелькало во взгляде.
Она
задумалась, что сказать. Потом взяла карандаш и написала те же две строки, которые сказала ему на словах,
не прибавив ничего к прежде сказанным словам.
Он
не договорил и
задумался. А он ждал ответа на свое письмо к жене. Ульяна Андреевна недавно написала к хозяйке квартиры, чтобы ей прислали… теплый салоп, оставшийся дома, и дала свой адрес, а о муже
не упомянула. Козлов сам отправил салоп и написал ей горячее письмо — с призывом, говорил о своей дружбе, даже о любви…
Неточные совпадения
Итак, ничего нет удивительного, что чиновники невольно
задумались на этом пункте; скоро, однако же, спохватились, заметив, что воображение их уже чересчур рысисто и что все это
не то.
Уездный чиновник пройди мимо — я уже и
задумывался: куда он идет, на вечер ли к какому-нибудь своему брату или прямо к себе домой, чтобы, посидевши с полчаса на крыльце, пока
не совсем еще сгустились сумерки, сесть за ранний ужин с матушкой, с женой, с сестрой жены и всей семьей, и о чем будет веден разговор у них в то время, когда дворовая девка в монистах или мальчик в толстой куртке принесет уже после супа сальную свечу в долговечном домашнем подсвечнике.
Старуха
задумалась. Она видела, что дело, точно, как будто выгодно, да только уж слишком новое и небывалое; а потому начала сильно побаиваться, чтобы как-нибудь
не надул ее этот покупщик; приехал же бог знает откуда, да еще и в ночное время.
Не было только четвертого, который бы
задумался именно над этими словами, произведшими смех в одном и грусть в другом.
Конечно, никак нельзя было предполагать, чтобы тут относилось что-нибудь к Чичикову; однако ж все, как поразмыслили каждый с своей стороны, как припомнили, что они еще
не знают, кто таков на самом деле есть Чичиков, что он сам весьма неясно отзывался насчет собственного лица, говорил, правда, что потерпел по службе за правду, да ведь все это как-то неясно, и когда вспомнили при этом, что он даже выразился, будто имел много неприятелей, покушавшихся на жизнь его, то
задумались еще более: стало быть, жизнь его была в опасности, стало быть, его преследовали, стало быть, он ведь сделал же что-нибудь такое… да кто же он в самом деле такой?