Неточные совпадения
— Когда-нибудь… мы проведем лето в деревне, cousin, — сказала она живее обыкновенного, — приезжайте туда, и… и мы
не велим пускать ребятишек ползать с собаками — это прежде всего. Потом попросим Ивана Петровича
не посылать… этих баб работать… Наконец, я
не буду
брать своих карманных денег…
Все, бывало, дергают за уши Васюкова: «Пошел прочь, дурак, дубина!» — только и слышит он. Лишь Райский глядит на него с умилением, потому только, что Васюков, ни к чему
не внимательный, сонный, вялый, даже у всеми любимого русского учителя
не выучивший никогда ни одного урока, — каждый день после обеда
брал свою скрипку и, положив на нее подбородок, водил смычком, забывая школу, учителей, щелчки.
Машутка становилась в угол, подальше, всегда прячась от барыни в тени и стараясь притвориться опрятной. Барыня требовала этого, а Машутке как-то неловко было держать себя в чистоте. Чисто вымытыми руками она
не так цепко
берет вещь в руки и, того гляди, уронит; самовар или чашки скользят из рук; в чистом платье тоже несвободно ходить.
— Право, осел! — повторил он и сам сел за фортепиано и начал
брать сильные аккорды, чтоб заглушить виолончель. Потом залился веселою трелью, перебрал мотивы из нескольких опер, чтоб
не слыхать несносного мычанья, и насилу забылся за импровизацией.
Книга выпадает из рук на пол. Софья
не заботится поднять ее; она рассеянно
берет цветок из вазы,
не замечая, что прочие цветы раскинулись прихотливо и некоторые выпали.
Она нюхает цветок и, погруженная в себя, рассеянно ощипывает листья губами и тихо идет,
не сознавая почти, что делает, к роялю, садится боком, небрежно, на табурет и одной рукой
берет задумчивые аккорды и все думает, думает…
— Ведь это мое? — сказал он, обводя рукой кругом себя, — вы
не хотите ничего
брать и запрещаете внукам…
Татьяна Марковна
не совсем была внимательна к богатой библиотеке, доставшейся Райскому, книги продолжали изводиться в пыли и в прахе старого дома. Из них Марфенька
брала изредка кое-какие книги, без всякого выбора: как, например, Свифта, Павла и Виргинию, или возьмет Шатобриана, потом Расина, потом роман мадам Жанлис, и книги берегла, если
не больше, то наравне с своими цветами и птицами.
Прочими книгами в старом доме одно время заведовала Вера, то есть
брала, что ей нравилось, читала или
не читала, и ставила опять на свое место. Но все-таки до книг дотрогивалась живая рука, и они кое-как уцелели, хотя некоторые, постарее и позамасленнее, тронуты были мышами. Вера писала об этом через бабушку к Райскому, и он поручил передать книги на попечение Леонтия.
— Поди ты с своей Лукрецией! — небрежно сказала она, — с кем он там меня
не сравнивает? Я — и Клеопатра, и какая-то Постумия, и Лавиния, и Корнелия, еще матрона… Ты лучше книги
бери, когда дарят! Борис Павлович подарит мне…
А есть и такие, что ни «остроты» судьба
не дала, ни богатства, зато дала трудолюбие: этим
берут!
— Благодарю:
не надо; привык уж все в жизни без позволения делать, так и яблоки буду
брать без спросу: слаще так!
— Опять! Кто просит вашего позволения? Теперь
не стану
брать и рвать: можешь, Леонтий, спать покойно.
Занятий у нее постоянных
не было. Читала, как и шила она, мимоходом и о прочитанном мало говорила, на фортепиано
не играла, а иногда
брала неопределенные, бессвязные аккорды и к некоторым долго прислушивалась, или когда принесут Марфеньке кучу нот, она
брала то те, то другие. «Сыграй вот это, — говорила она. — Теперь вот это, потом это», — слушала, глядела пристально в окно и более к проигранной музыке
не возвращалась.
Такие девочки
не переводились у Бережковой. Если девочка вырастала, ее употребляли на другую, серьезную работу, а на ее место
брали из деревни другую, на побегушки, для мелких приказаний.
Но неумышленно, когда он
не делал никаких любовных прелюдий, а просто
брал ее за руку, она давала ему руку,
брала сама его руку, опиралась ему доверчиво на плечо, позволяла переносить себя через лужи и даже, шаля, ерошила ему волосы или, напротив, возьмет гребенку, щетку, близко подойдет к нему, так что головы их касались, причешет его, сделает пробор и, пожалуй, напомадит голову.
— У вас рефлексия
берет верх над природой и страстью, — сказал он, — вы барышня, замуж хотите! Это
не любовь!.. Это скучно! Мне надо любви, счастья… — твердил он, качая головой.
Кузина твоя увлеклась по-своему,
не покидая гостиной, а граф Милари добивался свести это на большую дорогу — и говорят (это папа разболтал), что между ними бывали живые споры, что он
брал ее за руку, а она
не отнимала, у ней даже глаза туманились слезой, когда он, недовольный прогулками верхом у кареты и приемом при тетках, настаивал на большей свободе, — звал в парк вдвоем, являлся в другие часы, когда тетки спали или бывали в церкви, и,
не успевая,
не показывал глаз по неделе.
И оба встали с места, оба бледные, стараясь
не глядеть друг на друга. Она искала, при слабом, проницавшем сквозь ветви лунном свете, свою мантилью. Руки у ней дрожали и
брали не то, что нужно. Она хваталась даже за ружье.
Она смотрела вокруг себя и видела —
не то, что есть, а то, что должно быть, что ей хотелось, чтоб было, и так как этого
не было, то она
брала из простой жизни около себя только одно живое верное, созидая образ, противоположный тому, за немногими исключениями, что было около.
— Я пост на себя наложила бы; мяса всю жизнь в рот
не стану
брать, так и умру.
А там, без четверти в пять часов, пробирался к беседке Тушин. Он знал местность, но, видно, давно
не был и забыл, потому что глядел направо, налево,
брал то в ту, то в другую сторону, по едва заметной тропинке, и никак
не мог найти беседки. Он остановился там, где кусты были чаще и гуще, припоминая, что беседка была где-то около этого места.