Глаза, как у лунатика, широко открыты, не мигнут; они глядят куда-то и видят живую Софью, как она одна дома
мечтает о нем, погруженная в задумчивость, не замечает, где сидит, или идет без цели по комнате, останавливается, будто внезапно пораженная каким-то новым лучом мысли, подходит к окну, открывает портьеру и погружает любопытный взгляд в улицу, в живой поток голов и лиц, зорко следит за общественным круговоротом, не дичится этого шума, не гнушается грубой толпы, как будто и она стала ее частью, будто понимает, куда так торопливо бежит какой-то господин, с боязнью опоздать; она уже, кажется, знает,
что это чиновник, продающий за триста — четыреста рублей в год две трети жизни, кровь, мозг, нервы.
А он, приехавши в свое поместье, вообразил,
что не только оно, но и все,
что в нем живет, — его собственность. На правах какого-то родства, которого и назвать даже нельзя, и еще потому,
что он видел нас маленьких, он поступает с нами, как с детьми или как с пансионерками. Я прячусь, прячусь и едва достигла того,
что он не видит, как я сплю,
о чем мечтаю,
чего надеюсь и жду.