Неточные совпадения
В доме тянулась бесконечная анфилада обитых штофом комнат; темные тяжелые резные шкафы, с старым фарфором и серебром,
как саркофаги, стояли по стенам с тяжелыми же диванами и стульями рококо, богатыми, но жесткими, без комфорта. Швейцар походил на Нептуна; лакеи пожилые и молчаливые, женщины в темных платьях и чепцах. Экипаж высокий, с шелковой бахромой,
лошади старые, породистые, с длинными шеями и спинами, с побелевшими от старости губами, при езде крупно кивающие головой.
Дня через три картина бледнела, и в воображении теснится уже другая. Хотелось бы нарисовать хоровод, тут же пьяного старика и проезжую тройку. Опять дня два носится он с картиной: она
как живая у него. Он бы нарисовал мужика и баб, да тройку не сумеет:
лошадей «не проходили в классе».
Потом повели в конюшню, оседлали
лошадей, ездили в манеже и по двору, и Райский ездил. Две дочери, одна черненькая, другая беленькая, еще с красненькими, длинными, не по росту, кистями рук,
как бывает у подрастающих девиц, но уже затянутые в корсет и бойко говорящие французские фразы, обворожили юношу.
Печати тонкой, артистической жизни нет: та, у кого бы она была, не могла бы жить этой жизнью: она задохнулась бы. Там вкус — в сервизах, экипажах,
лошадях, лакеях, горничных, одетых,
как балетные феи.
Глядел и на ту картину, которую до того верно нарисовал Беловодовой, что она, по ее словам, «дурно спала ночь»: на тупую задумчивость мужика, на грубую, медленную и тяжелую его работу —
как он тянет ременную лямку, таща барку, или, затерявшись в бороздах нивы, шагает медленно, весь в поту, будто несет на руках и соху и
лошадь вместе — или
как беременная баба, спаленная зноем, возится с серпом во ржи.
— Что тебе, леший, не спится? — сказала она и, согнув одно бедро, скользнула проворно мимо его, — бродит по ночам! Ты бы хоть
лошадям гривы заплетал, благо нет домового! Срамит меня только перед господами! — ворчала она, несясь,
как сильф, мимо его, с тарелками, блюдами, салфетками и хлебами в обеих руках, выше головы, но так, что ни одна тарелка не звенела, ни ложка, ни стакан не шевелились у ней.
А у Веры именно такие глаза: она бросит всего один взгляд на толпу, в церкви, на улице, и сейчас увидит, кого ей нужно, также одним взглядом и на Волге она заметит и судно, и лодку в другом месте, и пасущихся
лошадей на острове, и бурлаков на барке, и чайку, и дымок из трубы в дальней деревушке. И ум, кажется, у ней был такой же быстрый, ничего не пропускающий,
как глаза.
— И! нет,
какой характер! Не глупа, училась хорошо, читает много книг и приодеться любит. Поп-то не бедный: своя земля есть. Михайло Иваныч, помещик, любит его, — у него там полная чаша! Хлеба, всякого добра — вволю;
лошадей ему подарил, экипаж, даже деревьями из оранжерей комнаты у него убирает. Поп умный, из молодых — только уж очень по-светски ведет себя: привык там в помещичьем кругу. Даже французские книжки читает и покуривает — это уж и не пристало бы к рясе…
— Да вот тут бродил в обрыве и потерял дорогу в кустах. Иду по горе. А ты
как это решилась по такой крутизне? С кем ты? Чьи это
лошади? Нельзя ли меня довезти?
— Ах,
какие вы — надоели! — с дружеской досадой сказала Вера, — знайте свое дело, правьте
лошадьми!
—
Как угодно! — с торопливой покорностью говорил Иван Иванович и обращался к
лошадям.
Лесничий соскочил и начал стучать рукояткой бича в ворота. У крыльца он предоставил
лошадей на попечение подоспевшим Прохору, Тараске, Егорке, а сам бросился к Вере, встал на подножку экипажа, взял ее на руки и,
как драгоценную ношу, бережно и почтительно внес на крыльцо, прошел мимо лакеев и девок, со свечами вышедших навстречу и выпучивших на них глаза, донес до дивана в зале и тихо посадил ее.
— И
как это в этакую темнять по Заиконоспасской горе на ваших
лошадях взбираться!
Как вас Бог помиловал! — опять заговорила Татьяна Марковна. — Испугались бы грозы, понесли — Боже сохрани!
— Мои
лошади —
как собаки — слушаются меня… Повез ли бы я Веру Васильевну, если б предвидел опасность?
— Вы надежный друг, — сказала она, — зато
как я и полагаюсь на вас, и даже на ваших
лошадей!..
«Полагаюсь на вас и на
лошадей! — повторил он про себя, — вот
как: рядом!»
— То есть лучший мужчина: рослый, здоровый, буря ему нипочем, медведей бьет,
лошадьми правит,
как сам Феб, — и красота, красота!
— Вот
как! особенно в грозу, и с его
лошадьми! — насмешливо добавил Райский. — И весело с ним?
— Еще что Татьяна Марковна скажет! — говорила раздражительно,
как будто с досадой уступая, Марья Егоровна, когда уже
лошади были поданы, чтобы ехать в город. — Если она не согласится, я тебе никогда не прощу этого срама! Слышишь?
— А там совершается торжество этой тряпичной страсти — да, да, эта темная ночь скрыла поэму любви! — Он презрительно засмеялся. — Любви! — повторил он. — Марк! блудящий огонь, буян, трактирный либерал! Ах! сестрица, сестрица! уж лучше бы вы придержались одного своего поклонника, — ядовито шептал он, — рослого и красивого Тушина! У того — и леса, и земли, и воды, и
лошадьми правит,
как на Олимпийских играх! А этот!
Райскому оседлали
лошадь, а сзади их Татьяна Марковна отправила целую тележку с гостинцами Анне Ивановне. И оба, вместо восьми часов,
как хотели, едва выбрались из дома в десять и в половине одиннадцатого сели на паром Тушина.
Неточные совпадения
Хлестаков (пишет).Ну, хорошо. Отнеси только наперед это письмо; пожалуй, вместе и подорожную возьми. Да зато, смотри, чтоб
лошади хорошие были! Ямщикам скажи, что я буду давать по целковому; чтобы так,
как фельдъегеря, катили и песни бы пели!.. (Продолжает писать.)Воображаю, Тряпичкин умрет со смеху…
— Да
как теперь прикажете: // У нас по положению // Три дня в неделю барские, // С тягла: работник с
лошадью, // Подросток или женщина, // Да полстарухи в день, // Господский срок кончается…
Дорога многолюдная // Что позже — безобразнее: // Все чаще попадаются // Избитые, ползущие, // Лежащие пластом. // Без ругани,
как водится, // Словечко не промолвится, // Шальная, непотребная, // Слышней всего она! // У кабаков смятение, // Подводы перепутались, // Испуганные
лошади // Без седоков бегут; // Тут плачут дети малые. // Тоскуют жены, матери: // Легко ли из питейного // Дозваться мужиков?..
Жена попова толстая, // Попова дочка белая, // Попова
лошадь жирная, // Пчела попова сытая, //
Как колокол гудёт!» // — Ну, вот тебе хваленое // Поповское житье!
Первое время в Москве Левина занимали
лошади, приведенные из деревни. Ему хотелось устроить эту часть
как можно лучше и дешевле; но оказалось, что свои
лошади обходились дороже извозчичьих, и извозчика всё-таки брали.