Райский провел уже несколько таких
дней и ночей, и еще больше предстояло ему провести их под этой кровлей, между огородом, цветником, старым, запущенным садом и рощей, между новым, полным жизни, уютным домиком и старым, полинявшим, частию с обвалившейся штукатуркой домом, в полях, на берегах, над Волгой, между бабушкой и двумя девочками, между Леонтьем и Титом Никонычем.
Неточные совпадения
Заболеет ли кто-нибудь из людей — Татьяна Марковна вставала даже
ночью, посылала ему спирту, мази, но отсылала на другой
день в больницу, а больше к Меланхолихе, доктора же не звала. Между тем чуть у которой-нибудь внучки язычок зачешется или брюшко немного вспучит, Кирюшка или Влас скакали, болтая локтями
и ногами на неоседланной лошади, в город, за доктором.
— Да, кузина, вы будете считать потерянною всякую минуту, прожитую, как вы жили
и как живете теперь… Пропадет этот величавый, стройный вид, будете задумываться, забудете одеться в это несгибающееся платье… с досадой бросите массивный браслет,
и крестик на груди не будет лежать так правильно
и покойно. Потом, когда преодолеете предков, тетушек, перейдете Рубикон — тогда начнется жизнь… мимо вас будут мелькать
дни, часы,
ночи…
Он предоставил жене получать за него жалованье в палате
и содержать себя
и двоих детей, как она знает, а сам из палаты прямо шел куда-нибудь обедать
и оставался там до
ночи или на
ночь,
и на другой
день, как ни в чем не бывало, шел в палату
и скрипел пером, трезвый, до трех часов.
И так проживал свою жизнь по людям.
Ночью он не спал,
днем ни с кем не говорил, мало ел
и даже похудел немного —
и все от таких пустяков, от ничтожного вопроса: от кого письмо?
Но через
день, через два прошло
и это,
и, когда Вера являлась к бабушке, она была равнодушна, даже умеренно весела, только чаще прежнего запиралась у себя
и долее обыкновенного горел у ней огонь в комнате по
ночам.
Марк, по-своему, опять
ночью, пробрался к нему через сад, чтоб узнать, чем кончилось
дело. Он
и не думал благодарить за эту услугу Райского, а только сказал, что так
и следовало сделать
и что он ему, Райскому, уже тем одним много сделал чести, что ожидал от него такого простого поступка, потому что поступить иначе значило бы быть «доносчиком
и шпионом».
Райский почти не спал целую
ночь и на другой
день явился в кабинет бабушки с сухими
и горячими глазами.
День был ясный. Все собрались к чаю. Вера весело поздоровалась с ним. Он лихорадочно пожал ей руку
и пристально поглядел ей в глаза. Она — ничего, ясна
и покойна…
— Экая здоровая старуха, эта ваша бабушка! — заметил Марк, — я когда-нибудь к ней на пирог приду! Жаль, что старой дури набито в ней много!.. Ну я пойду, а вы присматривайте за Козловым, — если не сами, так посадите кого-нибудь. Вон третьего
дня ему мочили голову
и велели на
ночь сырой капустой обложить. Я заснул нечаянно, а он, в забытьи, всю капусту с головы потаскал да съел… Прощайте! я не спал
и не ел сам. Авдотья меня тут какой-то бурдой из кофе потчевала…
Неизвестность, ревность, пропавшие надежды на счастье
и впереди все те же боли страсти, среди которой он не знал ни тихих
дней, ни
ночей, ни одной минуты отдыха! Засыпал он мучительно, трудно. Сон не сходил, как друг, к нему, а являлся, как часовой, сменить другой мукой муку бдения.
На третий
день Татьяна Марковна ушла, не видали как, из дома. Райский не выдержал двух бессонных
ночей и лег отдохнуть, поручив разбудить себя, когда она выйдет из дому.
На другой
день после такой бессонной
ночи Татьяна Марковна послала с утра за Титом Никонычем. Он приехал было веселый, радуясь, что угрожавшая ей
и «отменной девице» Вере Васильевне болезнь
и расстройство миновались благополучно, привез громадный арбуз
и ананас в подарок, расшаркался, разлюбезничался, блистая складками белоснежной сорочки, желтыми нанковыми панталонами, синим фраком с золотыми пуговицами
и сладчайшей улыбкой.
Нынешний
день протянулся до вечера, как вчерашний, как, вероятно, протянется завтрашний. Настал вечер,
ночь. Вера легла
и загасила свечу, глядя открытыми глазами в темноту. Ей хотелось забыться, уснуть, но сон не приходил.
Сомненья нет: увы! Евгений // В Татьяну, как дитя, влюблен; // В тоске любовных помышлений // И
день и ночь проводит он. // Ума не внемля строгим пеням, // К ее крыльцу, стеклянным сеням // Он подъезжает каждый день; // За ней он гонится, как тень; // Он счастлив, если ей накинет // Боа пушистый на плечо, // Или коснется горячо // Ее руки, или раздвинет // Пред нею пестрый полк ливрей, // Или платок подымет ей.
— Да как же, вот этого бедного Миколку вы ведь как, должно быть, терзали и мучили, психологически-то, на свой манер, покамест он не сознался;
день и ночь, должно быть, доказывали ему: «ты убийца, ты убийца…», — ну, а теперь, как он уж сознался, вы его опять по косточкам разминать начнете: «Врешь, дескать, не ты убийца! Не мог ты им быть! Не свои ты слова говоришь!» Ну, так как же после этого должность не комическая?
Неточные совпадения
У
ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен
и дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Морозна
ночь, всё небо ясно; // Светил небесных дивный хор // Течет так тихо, так согласно… // Татьяна на широкий двор // В открытом платьице выходит, // На месяц зеркало наводит; // Но в темном зеркале одна // Дрожит печальная луна… // Чу… снег хрустит… прохожий;
дева // К нему на цыпочках летит, //
И голосок ее звучит // Нежней свирельного напева: // Как ваше имя? Смотрит он //
И отвечает: Агафон.
И дождалась… Открылись очи; // Она сказала: это он! // Увы! теперь
и дни,
и ночи, //
И жаркий одинокий сон, // Всё полно им; всё
деве милой // Без умолку волшебной силой // Твердит о нем. Докучны ей //
И звуки ласковых речей, //
И взор заботливой прислуги. // В уныние погружена, // Гостей не слушает она //
И проклинает их досуги, // Их неожиданный приезд //
И продолжительный присест.
Встает заря во мгле холодной; // На нивах шум работ умолк; // С своей волчихою голодной // Выходит на дорогу волк; // Его почуя, конь дорожный // Храпит —
и путник осторожный // Несется в гору во весь дух; // На утренней заре пастух // Не гонит уж коров из хлева, //
И в час полуденный в кружок // Их не зовет его рожок; // В избушке распевая,
дева // Прядет,
и, зимних друг
ночей, // Трещит лучинка перед ней.
И труды,
и старания,
и бессонные
ночи вознаграждались ему изобильно, если
дело наконец начинало перед ним объясняться, сокровенные причины обнаруживаться,
и он чувствовал, что может передать его все в немногих словах, отчетливо
и ясно, так что всякому будет очевидно
и понятно.