Неточные совпадения
— Да, а ребятишек бросила дома — они ползают с курами, поросятами, и если нет какой-нибудь дряхлой бабушки дома, то жизнь их каждую
минуту висит на волоске: от злой собаки, от проезжей телеги, от дождевой лужи… А муж ее бьется тут же,
в бороздах на пашне, или тянется с обозом
в трескучий мороз, чтоб добыть хлеба, буквально хлеба — утолить голод с семьей, и, между прочим, внести
в контору пять или десять рублей, которые потом приносят вам на подносе… Вы
этого не знаете: «вам дела нет», говорите вы…
— Вы оттого и не знаете жизни, не ведаете чужих скорбей: кому что нужно, зачем мужик обливается потом, баба жнет
в нестерпимый зной — все оттого, что вы не любили! А любить, не страдая — нельзя. Нет! — сказал он, — если б лгал ваш язык, не солгали бы глаза, изменились бы хоть на
минуту эти краски. А глаза ваши говорят, что вы как будто вчера родились…
— Да, кузина, вы будете считать потерянною всякую
минуту, прожитую, как вы жили и как живете теперь… Пропадет
этот величавый, стройный вид, будете задумываться, забудете одеться
в это несгибающееся платье… с досадой бросите массивный браслет, и крестик на груди не будет лежать так правильно и покойно. Потом, когда преодолеете предков, тетушек, перейдете Рубикон — тогда начнется жизнь… мимо вас будут мелькать дни, часы, ночи…
— Послушайте, cousin… — начала она и остановилась на
минуту, затрудняясь, по-видимому, продолжать, — положим, если б… enfin si c’etait vrai [словом, если б
это была правда (фр.).] —
это быть не может, — скороговоркой, будто
в скобках, прибавила она, — но что… вам… за дело после того, как…
Иногда,
в добрую
минуту, его даже забавляла эксцентрическая барыня, Полина Карповна. Она умела заманить его к себе обедать и уверяла, что «он или неравнодушен к ней, но скрывает, или sur le point de l’être, [близок к тому (фр.).] но противится и немного остерегается, mais que tôt ou tard cela finira par là et comme elle sera contente, heureuse! etc.». [но что рано или поздно все
этим кончится, и как она будет тогда довольна, счастлива! и т. д. (фр.).]
Она не стыдливо, а больше с досадой взяла и выбросила
в другую комнату кучу белых юбок, принесенных Мариной, потом проворно прибрала со стульев узелок, брошенный, вероятно, накануне вечером, и подвинула к окну маленький столик. Все
это в две, три
минуты, и опять села перед ним на стуле свободно и небрежно, как будто его не было.
Она взглянула на него, сделала какое-то движение, и
в одно время с
этим быстрым взглядом блеснул какой-то, будто внезапный свет от ее лица, от
этой улыбки, от
этого живого движения. Райский остановился на
минуту, но блеск пропал, и она неподвижно слушала.
В это время отворилась тихонько дверь, и на пороге показалась Вера. Она постояла несколько
минут, прежде нежели они ее заметили. Наконец Крицкая первая увидела ее.
Здесь все мешает ему. Вон издали доносится до него песенка Марфеньки: «Ненаглядный ты мой, как люблю я тебя!» — поет она звонко, чисто, и никакого звука любви не слышно
в этом голосе, который вольно раздается среди тишины
в огороде и саду; потом слышно, как она беспечно прервала пение и тем же тоном, каким пела, приказывает из окна Матрене собрать с гряд салату, потом через
минуту уж звонко смеется
в толпе соседних детей.
Иногда он дня по два не говорил, почти не встречался с Верой, но во всякую
минуту знал, где она, что делает. Вообще способности его, устремленные на один, занимающий его предмет, изощрялись до невероятной тонкости, а теперь,
в этом безмолвном наблюдении за Верой, они достигли степени ясновидения.
Так она однажды из куска кисеи часа
в полтора сделала два чепца, один бабушке, другой — Крицкой, с тончайшим вкусом, работая над ними со страстью, с адским проворством и одушевлением, потом через пять
минут забыла об
этом и сидела опять праздно.
Иногда она как будто прочтет упрек
в глазах бабушки, и тогда особенно одолеет ею дикая, порывистая деятельность. Она примется помогать Марфеньке по хозяйству, и
в пять, десять
минут, все порывами, переделает бездну, возьмет что-нибудь
в руки, быстро сделает, оставит, забудет, примется за другое, опять сделает и выйдет из
этого так же внезапно, как войдет.
— С вами ни за что и не поеду, вы не посидите ни
минуты покойно
в лодке… Что
это шевелится у вас
в бумаге? — вдруг спросила она. — Посмотрите, бабушка… ах, не змея ли?
В эту же
минуту кто-то поцеловал его
в другую щеку.
Райский с любопытством шел за Полиной Карповной
в комнаты, любезно отвечал на ее нежный шепот, страстные взгляды. Она молила его признаться, что он неравнодушен к ней, на что он
в ту же
минуту согласился, и с любопытством ждал, что из
этого будет.
Райский едва терпел
эту прямую атаку и растерялся
в первую
минуту от быстрого и неожиданного натиска, который вдруг перенес его
в эпоху старого знакомства с Ульяной Андреевной и студенческих шалостей: но
это было так давно!
Он захватил ковш воды, прибежал назад: одну
минуту колебался, не уйти ли ему, но оставить ее одну
в этом положении — казалось ему жестокостью.
— Если б я предвидела, — сказала она глубоко обиженным голосом, — что он впутает меня
в неприятное дело, я бы отвечала вчера ему иначе. Но он так уверил меня, да и я сама до
этой минуты была уверена
в вашем добром расположении к нему и ко мне! Извините, Татьяна Марковна, и поспешите освободить из заключения Марфу Васильевну… Виноват во всем мой: он и должен быть наказан… А теперь прощайте, и опять прошу извинить меня… Прикажите человеку подавать коляску!..
Вон я хотела остеречь их моралью — и даже нравоучительную книгу
в подмогу взяла: целую неделю читали-читали, и только кончили, а они
в ту же
минуту почти все
это и проделали
в саду, что
в книге написано!..
Нет,
это не его женщина! За женщину страшно, за человечество страшно, — что женщина может быть честной только случайно, когда любит, перед тем только, кого любит, и только
в ту
минуту, когда любит, или тогда, наконец, когда природа отказала ей
в красоте, следовательно — когда нет никаких страстей, никаких соблазнов и борьбы, и нет никому дела до ее правды и лжи!
«А если сократить все
это в одно слово, — вдруг отрезвившись на
минуту, заключил он, — то выйдет: „люблю, как художник“, то есть всею силою необузданной… или разнузданной фантазии!»
И если ужасался, глядясь сам
в подставляемое себе беспощадное зеркало зла и темноты, то и неимоверно был счастлив, замечая, что
эта внутренняя работа над собой, которой он требовал от Веры, от живой женщины, как человек, и от статуи, как художник, началась у него самого не с Веры, а давно, прежде когда-то,
в минуты такого же раздвоения натуры на реальное и фантастическое.
— Ты колдунья, Вера. Да, сию
минуту я упрекал тебя, что ты не оставила даже слова! — говорил он растерянный, и от страха, и от неожиданной радости, которая вдруг охватила его. — Да как же
это ты!..
В доме все говорили, что ты уехала вчера…
— Брат! — заговорила она через
минуту нежно, кладя ему руку на плечо, — если когда-нибудь вы горели, как на угольях, умирали сто раз
в одну
минуту от страха, от нетерпения… когда счастье просится
в руки и ускользает… и ваша душа просится вслед за ним… Припомните такую
минуту… когда у вас оставалась одна последняя надежда… искра… Вот
это — моя
минута! Она пройдет — и все пройдет с ней…
— Мы высказались… отдаю решение
в ваши руки! — проговорил глухо Марк, отойдя на другую сторону беседки и следя оттуда пристально за нею. — Я вас не обману даже теперь,
в эту решительную
минуту, когда у меня голова идет кругом… Нет, не могу — слышите, Вера, бессрочной любви не обещаю, потому что не верю ей и не требую ее и от вас, венчаться с вами не пойду. Но люблю вас теперь больше всего на свете!.. И если вы после всего
этого, что говорю вам, — кинетесь ко мне… значит, вы любите меня и хотите быть моей…
Скажи он — «да», она забыла бы о непроходимой «разности убеждений», делавших из
этого «навсегда» — только мостик на
минуту, чтоб перебежать пропасть, и затем он рухнул бы сам
в ту же пропасть. Ей стало страшно с ним.
Но их убивало сознание, что
это последнее свидание, последний раз, что через пять
минут они будут чужие друг другу навсегда. Им хотелось задержать
эти пять
минут, уложить
в них все свое прошлое — и — если б можно было — заручиться какой-нибудь надеждой на будущее! Но они чувствовали, что будущего нет, что впереди ждала неизбежная, как смерть, одна разлука!
— Удар твой… сделал мне боль на одну
минуту. Потом я поняла, что он не мог быть нанесен равнодушной рукой, и поверила, что ты любишь меня… Тут только представилось мне, что ты вытерпел
в эти недели, вчера… Успокойся, ты не виноват, мы квиты…
Татьяна Марковна была с ней ласкова, а Марья Егоровна Викентьева бросила на нее, среди разговора, два, три загадочных взгляда, как будто допрашиваясь: что с ней? отчего
эта боль без болезни? что
это она не пришла вчера к обеду, а появилась на
минуту и потом ушла, а за ней пошел Тушин, и они ходили целый час
в сумерки!.. И так далее.
«
Это не бабушка!» — с замиранием сердца, глядя на нее, думал он. Она казалась ему одною из тех женских личностей, которые внезапно из круга семьи выходили героинями
в великие
минуты, когда падали вокруг тяжкие удары судьбы и когда нужны были людям не грубые силы мышц, не гордость крепких умов, а силы души — нести великую скорбь, страдать, терпеть и не падать!
Райский с ужасом отмахивался от
этих, не званных
в горькие
минуты, явлений своей беспощадной фантазии и устремил зоркое внимание за близкой ему страдалицей, наблюдая ее глазами и стараясь прочесть
в ее душе: что за образ муки поселился
в ней?
Когда Вера, согретая
в ее объятиях, тихо заснула, бабушка осторожно встала и, взяв ручную лампу, загородила рукой свет от глаз Веры и несколько
минут освещала ее лицо, глядя с умилением на
эту бледную, чистую красоту лба, закрытых глаз и на все, точно рукой великого мастера изваянные, чистые и тонкие черты белого мрамора, с глубоким, лежащим
в них миром и покоем.
Из глаз его выглядывало уныние,
в ее разговорах сквозило смущение за Веру и участие к нему самому. Они говорили, даже о простых предметах, как-то натянуто, но к обеду взаимная симпатия превозмогла, они оправились и глядели прямо друг другу
в глаза, доверяя взаимным чувствам и характерам. Они даже будто сблизились между собой, и
в минуты молчания высказывали один другому глазами то, что могли бы сказать о происшедшем словами, если б
это было нужно.
Далее, он припомнил, как он, на
этом самом месте, покидал ее одну, повисшую над обрывом
в опасную
минуту. «Я уйду», — говорил он ей («честно») и уходил, но оборотился, принял ее отчаянный нервный крик прощай за призыв — и поспешил на зов…
Оба молчали. Она пока украдкой взглядывала на него и замечала перемены, какие произошли
в нем
в эти две-три недели: как осанка у него стала не так горда и бодра, как тускло смотрит он
в иные
минуты, как стали медленны его движения. И похудел он, и побледнел.
Она посмотрела на него с
минуту пристально, увидела
этот его, вонзившийся
в нее, глубоко выразительный взгляд, сама взглянула было вопросительно — и вдруг отвернулась к нему спиной.