В новых литературах, там, где не было древних форм, признавал только одну высокую поэзию, а тривиального, вседневного не любил; любил Данте, Мильтона, усиливался прочесть Клопштока — и не мог. Шекспиру удивлялся, но не любил его; любил
Гете, но не романтика Гете, а классика, наслаждался римскими элегиями и путешествиями по Италии больше, нежели Фаустом, Вильгельма Мейстера не признавал, но знал почти наизусть Прометея и Тасса.
Это особенно усилилось дня за два перед тем, когда он пришел к ней в старый дом с
Гете, Байроном, Гейне да с каким-то английским романом под мышкой и расположился у ее окна рядом с ней.