Неточные совпадения
Дело в том,
что Тарантьев мастер был
только говорить; на
словах он решал все ясно и легко, особенно
что касалось других; но как
только нужно было двинуть пальцем, тронуться с места —
словом, применить им же созданную теорию к делу и дать ему практический ход, оказать распорядительность, быстроту, — он был совсем другой человек: тут его не хватало — ему вдруг и тяжело делалось, и нездоровилось, то неловко, то другое дело случится, за которое он тоже не примется, а если и примется, так не дай Бог
что выйдет.
— Пойдем, — говорили некоторые, — право-слово, пойдем:
что он нам, дядя,
что ли?
Только беды с ним!
Появление Обломова в доме не возбудило никаких вопросов, никакого особенного внимания ни в тетке, ни в бароне, ни даже в Штольце. Последний хотел познакомить своего приятеля в таком доме, где все было немного чопорно, где не
только не предложат соснуть после обеда, но где даже неудобно класть ногу на ногу, где надо быть свежеодетым, помнить, о
чем говоришь, —
словом, нельзя ни задремать, ни опуститься, и где постоянно шел живой, современный разговор.
Она поглядела на него молча, как будто поверяла
слова его, сравнила с тем,
что у него написано на лице, и улыбнулась; поверка оказалась удовлетворительною. На лице ее разлито было дыхание счастья, но мирного, которое, казалось, ничем не возмутишь. Видно,
что у ней не было тяжело на сердце, а
только хорошо, как в природе в это тихое утро.
— Не стану, — тихо отвечал Захар, не поняв половины
слов и зная
только,
что они «жалкие».
Зато после, дома, у окна, на балконе, она говорит ему одному, долго говорит, долго выбирает из души впечатления, пока не выскажется вся, и говорит горячо, с увлечением, останавливается иногда, прибирает
слово и на лету хватает подсказанное им выражение, и во взгляде у ней успеет мелькнуть луч благодарности за помощь. Или сядет, бледная от усталости, в большое кресло,
только жадные, неустающие глаза говорят ему,
что она хочет слушать его.
У ней горело в груди желание успокоить его, воротить
слово «мучилась» или растолковать его иначе, нежели как он понял; но как растолковать — она не знала сама,
только смутно чувствовала,
что оба они под гнетом рокового недоумения, в фальшивом положении,
что обоим тяжело от этого и
что он
только мог или она, с его помощию, могла привести в ясность и в порядок и прошедшее и настоящее.
— И свидания наши, прогулки тоже ошибка? Вы помните,
что я… была у него… — досказала она с смущением и сама, кажется, хотела заглушить свои
слова. Она старалась сама обвинять себя затем
только, чтоб он жарче защищал ее, чтоб быть все правее и правее в его глазах.
Она поглядела на него тупо, потом вдруг лицо у ней осмыслилось, даже выразило тревогу. Она вспомнила о заложенном жемчуге, о серебре, о салопе и вообразила,
что Штольц намекает на этот долг;
только никак не могла понять, как узнали об этом, она ни
слова не проронила не
только Обломову об этой тайне, даже Анисье, которой отдавала отчет в каждой копейке.
Он не навязывал ей ученой техники, чтоб потом, с глупейшею из хвастливостей, гордиться «ученой женой». Если б у ней вырвалось в речи одно
слово, даже намек на эту претензию, он покраснел бы пуще,
чем когда бы она ответила тупым взглядом неведения на обыкновенный, в области знания, но еще недоступный для женского современного воспитания вопрос. Ему
только хотелось, а ей вдвое, чтоб не было ничего недоступного — не ведению, а ее пониманию.
— Помни же, — заключила она, садясь на свое место, —
что ты отступишься
только тогда, когда «откроется бездна или встанет стена между ним и тобой». Я не забуду этих
слов.
Анисью, которую он однажды застал там, он обдал таким презрением, погрозил так серьезно локтем в грудь,
что она боялась заглядывать к нему. Когда дело было перенесено в высшую инстанцию, на благоусмотрение Ильи Ильича, барин пошел было осмотреть и распорядиться как следует, построже, но, всунув в дверь к Захару одну голову и поглядев с минуту на все,
что там было, он
только плюнул и не сказал ни
слова.
Она так полно и много любила: любила Обломова — как любовника, как мужа и как барина;
только рассказать никогда она этого, как прежде, не могла никому. Да никто и не понял бы ее вокруг. Где бы она нашла язык? В лексиконе братца, Тарантьева, невестки не было таких
слов, потому
что не было понятий;
только Илья Ильич понял бы ее, но она ему никогда не высказывала, потому
что не понимала тогда сама и не умела.
Неточные совпадения
Так он писал темно и вяло // (
Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало // Не вижу я; да
что нам в том?) // И наконец перед зарею, // Склонясь усталой головою, // На модном
слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но
только сонным обаяньем // Он позабылся, уж сосед // В безмолвный входит кабинет // И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой уж час. // Онегин, верно, ждет уж нас».
Полицеймейстер, точно, был чудотворец: как
только услышал он, в
чем дело, в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого в лакированных ботфортах, и, кажется, всего два
слова шепнул ему на ухо да прибавил
только: «Понимаешь!» — а уж там, в другой комнате, в продолжение того времени, как гости резалися в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки, — это все было со стороны рыбного ряда.
Достаточно сказать
только,
что есть в одном городе глупый человек, это уже и личность; вдруг выскочит господин почтенной наружности и закричит: «Ведь я тоже человек, стало быть, я тоже глуп», —
словом, вмиг смекнет, в
чем дело.
Они так полюбили его,
что он не видел средств, как вырваться из города;
только и слышал он: «Ну, недельку, еще одну недельку поживите с нами, Павел Иванович!» —
словом, он был носим, как говорится, на руках.
Какие бывают эти общие залы — всякий проезжающий знает очень хорошо: те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от трубочного дыма и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а еще более туземными купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест и сам-сём испивать свою известную пару чаю; тот же закопченный потолок; та же копченая люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали и звенели всякий раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом, на котором сидела такая же бездна чайных чашек, как птиц на морском берегу; те же картины во всю стену, писанные масляными красками, —
словом, все то же,
что и везде;
только и разницы,
что на одной картине изображена была нимфа с такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда не видывал.