Неточные совпадения
— Здравствуй, Илья Ильич. Давно собирался к тебе, — говорил гость, — да ведь ты знаешь, какая
у нас дьявольская служба! Вон, посмотри, целый чемодан везу к докладу; и теперь, если там
спросят что-нибудь, велел курьеру скакать сюда. Ни минуты нельзя располагать собой.
— Ну, что нового
у вас? —
спросил Обломов.
— Много
у вас дела? —
спросил Обломов.
— Да
у вас по контракту нанята квартира? —
спросил Алексеев, оглядывая комнату с потолка до полу.
— А кто
у вас губернатор? —
спросил Алексеев.
— Не знаю,
спроси у Захара, — почти не слушая его, сказал Обломов, — там, верно, есть вино.
— Нет, сам-то ты не стоишь совета. Что я тебе даром-то стану советовать? Вон
спроси его, — прибавил он, указывая на Алексеева, — или
у родственника его.
— А ничего не было. Вон вчерашней ветчины нет ли, надо
у Анисьи
спросить, — сказал Захар. — Принести, что ли?
— Вот
у вас все так: можно и не мести, и пыли не стирать, и ковров не выколачивать. А на новой квартире, — продолжал Илья Ильич, увлекаясь сам живо представившейся ему картиной переезда, — дня в три не разберутся, все не на своем месте: картины
у стен, на полу, галоши на постели, сапоги в одном узле с чаем да с помадой. То, глядишь, ножка
у кресла сломана, то стекло на картине разбито или диван в пятнах. Чего ни
спросишь, — нет, никто не знает — где, или потеряно, или забыто на старой квартире: беги туда…
Мать осыпала его страстными поцелуями, потом осмотрела его жадными, заботливыми глазами, не мутны ли глазки,
спросила, не болит ли что-нибудь, расспросила няньку, покойно ли он спал, не просыпался ли ночью, не метался ли во сне, не было ли
у него жару? Потом взяла его за руку и подвела его к образу.
— Куда это вы собрались? —
спросил ее кто-то. — Что это за узел
у вас?
— Что ж они
у вас делают? —
спросил дворник.
Отец
спросил: готов ли
у него перевод из Корнелия Непота на немецкий язык.
— Ну, а если не станет уменья, не сумеешь сам отыскать вдруг свою дорогу, понадобится посоветоваться,
спросить — зайди к Рейнгольду: он научит. О! — прибавил он, подняв пальцы вверх и тряся головой. — Это… это (он хотел похвалить и не нашел слова)… Мы вместе из Саксонии пришли.
У него четырехэтажный дом. Я тебе адрес скажу…
— Что ты
у него делаешь? О чем с ним говоришь? —
спросил Штольц.
— Разве
у вас есть тайны? —
спросила она. — Может быть, преступления? — прибавила она, смеясь и отодвигаясь от него.
— Что я могу добыть
у вас? — машинально
спросил он.
— А вы разве заметили
у меня что-нибудь на лице? —
спросил он.
— Что с вами? —
спросила она. — Какое
у вас лицо! Отчего?
«Дернуло меня брякнуть!» — думал он и даже не
спрашивал себя, в самом ли деле
у него вырвалась истина или это только было мгновенным действием музыки на нервы.
«Боже мой! Да ведь я виновата: я попрошу
у него прощения… А в чем? —
спросила потом. — Что я скажу ему: мсьё Обломов, я виновата, я завлекала… Какой стыд! Это неправда! — сказала она, вспыхнув и топнув ногой. — Кто смеет это подумать?.. Разве я знала, что выйдет? А если б этого не было, если б не вырвалось
у него… что тогда?.. —
спросила она. — Не знаю…» — думала.
— Это ты что
у меня тут все будоражишь по-своему — а? — грозно
спросил он. — Я нарочно сложил все в один угол, чтоб под рукой было, а ты разбросала все по разным местам?
— Что это
у вас? —
спросила она.
— Нет, нет,
у меня язык не поворотится… — твердил Обломов, — и не
спрашивайте.
Ольга
спрашивала у тетки советов не как
у авторитета, которого приговор должен быть законом для нее, а так, как бы
спросила совета
у всякой другой, более ее опытной женщины.
—
У вас ячмень совсем прошел? —
спросила она, глядя ему прямо в правый глаз.
Спрашивать ей было не
у кого.
У тетки? Но она скользит по подобным вопросам так легко и ловко, что Ольге никогда не удалось свести ее отзывов в какую-нибудь сентенцию и зарубить в памяти. Штольца нет.
У Обломова? Но это какая-то Галатея, с которой ей самой приходилось быть Пигмалионом.
Все это отражалось в его существе: в голове
у него была сеть ежедневных, ежеминутных соображений, догадок, предвидений, мучений неизвестности, и все от вопросов, увидит или не увидит он ее? Что она скажет и сделает? Как посмотрит, какое даст ему поручение, о чем
спросит, будет довольна или нет? Все эти соображения сделались насущными вопросами его жизни.
Иногда только соберется он зевнуть, откроет рот — его поражает ее изумленный взгляд: он мгновенно сомкнет рот, так что зубы стукнут. Она преследовала малейшую тень сонливости даже
у него на лице. Она
спрашивала не только, что он делает, но и что будет делать.
— В чем же счастье
у вас в любви, —
спросил он, — если
у вас нет тех живых радостей, какие испытываю я?
Обломову в самом деле стало почти весело. Он сел с ногами на диван и даже
спросил: нет ли чего позавтракать. Съел два яйца и закурил сигару. И сердце и голова
у него были наполнены; он жил. Он представлял себе, как Ольга получит письмо, как изумится, какое сделает лицо, когда прочтет. Что будет потом?..
— Кто ж скажет?
У меня нет матери: она одна могла бы
спросить меня, зачем я вижусь с тобой, и перед ней одной я заплакала бы в ответ и сказала бы, что я дурного ничего не делаю и ты тоже. Она бы поверила. Кто ж другой? —
спросила она.
— Тебе понравились однажды мои слезы, теперь, может быть, ты захотел бы видеть меня
у ног своих и так, мало-помалу, сделать своей рабой, капризничать, читать мораль, потом плакать, пугаться, пугать меня, а после
спрашивать, что нам делать?
— Вы, что ли, увезли одну половую щетку да две чашки
у нас? —
спросил опять Захар.
— Нет, потом ехать в Обломовку… Ведь Андрей Иваныч писал, что надо делать в деревне: я не знаю, какие там
у вас дела, постройка, что ли? —
спросила она, глядя ему в лицо.
— А Михей Андреич часто бывает
у вас? —
спросил Обломов.
—
У вас цветы: вы любите их? —
спросил он.
— А кто это
у вас кашляет? Чей это такой сухой кашель? —
спросил Обломов.
— Куда это
у нас все деньги вышли? Ведь денег-то нет
у нас! —
спросил он.
— Книги
у вас есть? —
спросил он.
— Зачем? —
спросила она. Одна бровь
у ней лежала выше другой. — Что вы станете делать?
— Что это за господин был сейчас в ложе
у Ильинских? —
спросил один
у другого.
«Люди знают! — ворочалось
у него в голове. — По лакейским, по кухням толки идут! Вот до чего дошло! Он осмелился
спросить, когда свадьба. А тетка еще не подозревает или если подозревает, то, может быть, другое, недоброе… Ай, ай, ай, что она может подумать? А я? А Ольга?»
— А издержки какие? — продолжал Обломов. — А деньги где? Ты видел, сколько
у меня денег? — почти грозно
спросил Обломов. — А квартира где? Здесь надо тысячу рублей заплатить, да нанять другую, три тысячи дать, да на отделку сколько! А там экипаж, повар, на прожиток! Где я возьму?
— Как барон! — вскочив вдруг,
спросил Илья Ильич, и
у него поледенело не только сердце, но руки и ноги.
— Ну вот… Какая это церковь? — вдруг
спросила она
у лодочника, указывая вдаль.
— А если она
у портнихи
спросит?
Часу во втором хозяйка из-за двери
спросила, не хочет ли он закусить:
у них пекли ватрушки. Подали ватрушки и рюмку смородиновой водки.
— Катя, навели мосты? — проснувшись в то же утро,
спросила Ольга
у своей горничной.
— Что ж ты делал эти дни? —
спросила она, в первый раз оглядывая глазами комнату. —
У тебя нехорошо: какие низенькие комнаты! Окна маленькие, обои старые… Где ж еще
у тебя комнаты?