Неточные совпадения
По стенам, около картин, лепилась
в виде фестонов паутина, напитанная пылью; зеркала, вместо того чтоб отражать предметы, могли бы
служить скорее скрижалями, для записывания на них, по пыли, каких-нибудь заметок на память. Ковры были
в пятнах. На диване лежало забытое полотенце; на столе редкое утро не стояла не убранная от вчерашнего ужина тарелка с солонкой и с обглоданной косточкой да не валялись хлебные крошки.
— Гм! Начальник отделения — вот как! — сказал Обломов. — Поздравляю! Каков? А вместе канцелярскими чиновниками
служили. Я думаю, на будущий год
в статские махнешь.
Он имеет своего какого-то дохода рублей триста
в год, и сверх того он
служит в какой-то неважной должности и получает неважное жалованье: нужды не терпит и денег ни у кого не занимает, а занять у него и подавно
в голову никому не приходит.
Он полагал, что чиновники одного места составляли между собою дружную, тесную семью, неусыпно пекущуюся о взаимном спокойствии и удовольствиях, что посещение присутственного места отнюдь не есть обязательная привычка, которой надо придерживаться ежедневно, и что слякоть, жара или просто нерасположение всегда будут
служить достаточными и законными предлогами к нехождению
в должность.
Но как огорчился он, когда увидел, что надобно быть, по крайней мере, землетрясению, чтоб не прийти здоровому чиновнику на службу, а землетрясений, как на грех,
в Петербурге не бывает; наводнение, конечно, могло бы тоже
служить преградой, но и то редко бывает.
И после такой жизни на него вдруг навалили тяжелую обузу выносить на плечах службу целого дома! Он и
служи барину, и мети, и чисть, он и на побегушках! От всего этого
в душу его залегла угрюмость, а
в нраве проявилась грубость и жесткость; от этого он ворчал всякий раз, когда голос барина заставлял его покидать лежанку.
Стали носиться зловещие слухи о необходимости не только знания грамоты, но и других, до тех пор не слыханных
в том быту наук. Между титулярным советником и коллежским асессором разверзалась бездна, мостом через которую
служил какой-то диплом.
Штольц ровесник Обломову: и ему уже за тридцать лет. Он
служил, вышел
в отставку, занялся своими делами и
в самом деле нажил дом и деньги. Он участвует
в какой-то компании, отправляющей товары за границу.
Как такой человек мог быть близок Обломову,
в котором каждая черта, каждый шаг, все существование было вопиющим протестом против жизни Штольца? Это, кажется, уже решенный вопрос, что противоположные крайности, если не
служат поводом к симпатии, как думали прежде, то никак не препятствуют ей.
И воображают, несчастные, что еще они выше толпы: «Мы-де
служим, где, кроме нас, никто не
служит; мы
в первом ряду кресел, мы на бале у князя N, куда только нас пускают»…
—
В этом же углу лежат и замыслы твои «
служить, пока станет сил, потому что России нужны руки и головы для разработывания неистощимых источников (твои слова); работать, чтоб слаще отдыхать, а отдыхать — значит жить другой, артистической, изящной стороной жизни, жизни художников, поэтов».
— Что он там один-то будет делать? — говорил он
в лавочке. — Там, слышь,
служат господам всё девки. Где девке сапоги стащить? И как она станет чулки натягивать на голые ноги барину?..
В своей глубокой тоске немного утешаюсь тем, что этот коротенький эпизод нашей жизни мне оставит навсегда такое чистое, благоуханное воспоминание, что одного его довольно будет, чтоб не погрузиться
в прежний сон души, а вам, не принеся вреда,
послужит руководством
в будущей, нормальной любви. Прощайте, ангел, улетайте скорее, как испуганная птичка улетает с ветки, где села ошибкой, так же легко, бодро и весело, как она, с той ветки, на которую сели невзначай!»
Платье сидело на ней
в обтяжку: видно, что она не прибегала ни к какому искусству, даже к лишней юбке, чтоб увеличить объем бедр и уменьшить талию. От этого даже и закрытый бюст ее, когда она была без платка, мог бы
послужить живописцу или скульптору моделью крепкой, здоровой груди, не нарушая ее скромности. Платье ее,
в отношении к нарядной шали и парадному чепцу, казалось старо и поношенно.
— Ты опять «другие»? Смотри! — сказал он, погрозив пальцем. — Другие
в двух, много
в трех комнатах живут: и столовая и гостиная — все тут; а иные и спят тут же; дети рядом; одна девка на весь дом
служит. Сама барыня на рынок ходит! А Ольга Сергеевна пойдет на рынок?
«Денег ни гроша, три месяца, приехать самому, разобрать дела крестьян, привести доход
в известность,
служить по выборам», — все это
в виде призраков обступило Обломова. Он очутился будто
в лесу, ночью, когда
в каждом кусте и дереве чудится разбойник, мертвец, зверь.
— Я сам не занимался этим предметом, надо посоветоваться с знающими людьми. Да вот-с,
в письме пишут вам, — продолжал Иван Матвеевич, указывая средним пальцем, ногтем вниз, на страницу письма, — чтоб вы
послужили по выборам: вот и славно бы! Пожили бы там,
послужили бы
в уездном суде и узнали бы между тем временем и хозяйство.
— Я не знаю, что такое уездный суд, что
в нем делают, как
служат! — выразительно, но вполголоса опять говорил Обломов, подойдя вплоть к носу Ивана Матвеевича.
— Привыкнете-с. Вы ведь
служили здесь,
в департаменте: дело везде одно, только
в формах будет маленькая разница. Везде предписания, отношения, протокол… Был бы хороший секретарь, а вам что заботы? подписать только. Если знаете, как
в департаментах дело делается…
— Что кричишь-то? Я сам закричу на весь мир, что ты дурак, скотина! — кричал Тарантьев. — Я и Иван Матвеич ухаживали за тобой, берегли, словно крепостные,
служили тебе, на цыпочках ходили,
в глаза смотрели, а ты обнес его перед начальством: теперь он без места и без куска хлеба! Это низко, гнусно! Ты должен теперь отдать ему половину состояния; давай вексель на его имя; ты теперь не пьян,
в своем уме, давай, говорю тебе, я без того не выйду…
— Вот определился было к немцу, к купцу,
в передней сидеть; все шло хорошо, а он меня послал к буфету
служить: мое ли дело?