Неточные совпадения
— К святой, —
сказал он. — Но сколько дела — ужас! С восьми до двенадцати часов
дома, с двенадцати до пяти в канцелярии, да вечером занимаюсь. От людей отвык совсем!
— Молодец! —
сказал Обломов. — Вот только работать с восьми часов до двенадцати, с двенадцати до пяти, да
дома еще — ой, ой!
— Врешь! Там кума моя живет; у ней свой
дом, с большими огородами. Она женщина благородная, вдова, с двумя детьми; с ней живет холостой брат: голова, не то, что вот эта, что тут в углу сидит, —
сказал он, указывая на Алексеева, — нас с тобой за пояс заткнет!
— Да, вот этого еще недоставало: старика в смирительный
дом! —
сказал Обломов. — Дай, Захар, фрак, не упрямься!
Если нужно было постращать дворника, управляющего
домом, даже самого хозяина, он стращал всегда барином: «Вот постой, я
скажу барину, — говорил он с угрозой, — будет ужо тебе!» Сильнее авторитета он и не подозревал на свете.
— Ну, как же ты не ядовитый человек? —
сказал Илья Ильич вошедшему Захару, — ни за чем не посмотришь! Как же в
доме бумаги не иметь?
Нельзя
сказать, чтоб утро пропадало даром в
доме Обломовых. Стук ножей, рубивших котлеты и зелень в кухне, долетал даже до деревни.
— Э! Да галерея-то пойдет опять заново! —
сказал старик жене. — Смотри-ка, как Федот красиво расставил бревна, точно колонны у предводителя в
дому! Вот теперь и хорошо: опять надолго!
— Посиди-ка ты эту недельку
дома, —
скажет она, — а там — что Бог даст.
Он мало об этом заботился. Когда сын его воротился из университета и прожил месяца три
дома, отец
сказал, что делать ему в Верхлёве больше нечего, что вон уж даже Обломова отправили в Петербург, что, следовательно, и ему пора.
— Ну, а если не станет уменья, не сумеешь сам отыскать вдруг свою дорогу, понадобится посоветоваться, спросить — зайди к Рейнгольду: он научит. О! — прибавил он, подняв пальцы вверх и тряся головой. — Это… это (он хотел похвалить и не нашел слова)… Мы вместе из Саксонии пришли. У него четырехэтажный
дом. Я тебе адрес
скажу…
— Тарантьев, Иван Герасимыч! — говорил Штольц, пожимая плечами. — Ну, одевайся скорей, — торопил он. — А Тарантьеву
скажи, как придет, — прибавил он, обращаясь к Захару, — что мы
дома не обедаем, и что Илья Ильич все лето не будет
дома обедать, а осенью у него много будет дела, и что видеться с ним не удастся…
— Я
сказал, что
дома, и ужинали, мол,
дома. «А разве он ужинает?» — спрашивает барышня-то. Двух цыплят, мол, только скушали…
Говоря с ней при свидании, он продолжал разговор
дома, так что иногда войдет Захар, а он чрезвычайно нежным и мягким тоном, каким мысленно разговаривал с Ольгой,
скажет ему: «Ты, лысый черт, мне давеча опять нечищеные сапоги подал: смотри, чтоб я с тобой не разделался…»
— Захар! — крикнул он утром. — Если от Ильинских придет человек за мной,
скажи, что меня
дома нет, в город уехал.
— Никак нет: ведь вы сначала велели
сказать, что
дома нет, а потом отдать письмо. Вот как придет человек, так отдам.
— Барышня приказали спросить, куда вы уехали? А вы и не уехали,
дома! Побегу
сказать, — говорила она и побежала было.
— Я
дома. Это вот все врет, —
сказал Обломов. — На вот, отдай барышне письмо!
Они стали чутки и осторожны. Иногда Ольга не
скажет тетке, что видела Обломова, и он
дома объявит, что едет в город, а сам уйдет в парк.
Он побежал отыскивать Ольгу.
Дома сказали, что она ушла; он в деревню — нет. Видит, вдали она, как ангел восходит на небеса, идет на гору, так легко опирается ногой, так колеблется ее стан.
— Слышите, Илья Ильич, как лается? —
сказал Захар. — Нет закуски, даже хлеба нет
дома, и Анисья со двора ушла, — договорил он и ушел.
Обломов отправился на Выборгскую сторону, на новую свою квартиру. Долго он ездил между длинными заборами по переулкам. Наконец отыскали будочника; тот
сказал, что это в другом квартале, рядом, вот по этой улице — и он показал еще улицу без
домов, с заборами, с травой и с засохшими колеями из грязи.
—
Скажи хозяйке
дома, — говорил Обломов, — что я хочу с ней видеться: я нанял здесь квартиру…
На шестой Ольга
сказала ему, чтоб он пришел в такой-то магазин, что она будет там, а потом он может проводить ее до
дома пешком, а экипаж будет ехать сзади.
— Его никогда утром
дома нет, а вечером я все здесь, —
сказал Обломов, обрадовавшись, что есть достаточная отговорка.
— Ты опять «другие»? Смотри! —
сказал он, погрозив пальцем. — Другие в двух, много в трех комнатах живут: и столовая и гостиная — все тут; а иные и спят тут же; дети рядом; одна девка на весь
дом служит. Сама барыня на рынок ходит! А Ольга Сергеевна пойдет на рынок?
— Не
сказала! Как странно! Забыла! Я пошла из
дома с человеком к золотых дел мастеру…
— Я не шучу, право так! —
сказала она покойно. — Я нарочно забыла
дома браслет, a ma tante просила меня сходить в магазин. Ты ни за что не выдумаешь этого! — прибавила она с гордостью, как будто дело сделала.
— Как что? Ты обманываешь тетку, тайком уходишь из
дома, видишься наедине с мужчиной… Попробуй
сказать это все в воскресенье, при гостях…
Потом вдруг она
скажет ему, что и у нее есть деревня, сад, павильон, вид на реку и
дом, совсем готовый для житья, как надо прежде поехать туда, потом в Обломовку.
— Между тем поверенный этот управлял большим имением, — продолжал он, — да помещик отослал его именно потому, что заикается. Я дам ему доверенность, передам планы: он распорядится закупкой материалов для постройки
дома, соберет оброк, продаст хлеб, привезет деньги, и тогда… Как я рад, милая Ольга, —
сказал он, целуя у ней руку, — что мне не нужно покидать тебя! Я бы не вынес разлуки; без тебя в деревне, одному… это ужас! Но только теперь нам надо быть очень осторожными.
Скажут, может быть, что в этом высказывается добросовестная домохозяйка, которой не хочется, чтоб у ней в
доме был беспорядок, чтоб жилец ждал ночью на улице, пока пьяный дворник услышит и отопрет, что, наконец, продолжительный стук может перебудить детей…
— Кто-нибудь из прошлогодних знакомых вспомнил мои именины, —
сказал Обломов, —
дома нет,
скажи —
дома нет! — кричал он шепотом Захару.
— Ну, вот он к сестре-то больно часто повадился ходить. Намедни часу до первого засиделся, столкнулся со мной в прихожей и будто не видал. Так вот, поглядим еще, что будет, да и того… Ты стороной и поговори с ним, что бесчестье в
доме заводить нехорошо, что она вдова:
скажи, что уж об этом узнали; что теперь ей не выйти замуж; что жених присватывался, богатый купец, а теперь прослышал, дескать, что он по вечерам сидит у нее, не хочет.
«Законное дело» братца удалось сверх ожидания. При первом намеке Тарантьева на скандалезное дело Илья Ильич вспыхнул и сконфузился; потом пошли на мировую, потом выпили все трое, и Обломов подписал заемное письмо, сроком на четыре года; а через месяц Агафья Матвеевна подписала такое же письмо на имя братца, не подозревая, что такое и зачем она подписывает. Братец
сказали, что это нужная бумага по
дому, и велели написать: «К сему заемному письму такая-то (чин, имя и фамилия) руку приложила».
Он три раза перевернулся на диване от этого известия, потом посмотрел в ящик к себе: и у него ничего не было. Стал припоминать, куда их дел, и ничего не припомнил; пошарил на столе рукой, нет ли медных денег, спросил Захара, тот и во сне не видал. Она пошла к братцу и наивно
сказала, что в
доме денег нет.
— То-то само! Сидел бы
дома да твердил уроки, чем бегать по улицам! Вот когда Илья Ильич опять
скажет, что ты по-французски плохо учишься, — я и сапоги сниму: поневоле будешь сидеть за книжкой!
— А знаешь, что делается в Обломовке? Ты не узнаешь ее! —
сказал Штольц. — Я не писал к тебе, потому что ты не отвечаешь на письма. Мост построен,
дом прошлым летом возведен под крышу. Только уж об убранстве внутри ты хлопочи сам, по своему вкусу — за это не берусь. Хозяйничает новый управляющий, мой человек. Ты видел в ведомости расходы…
Кухня была истинным палладиумом деятельности великой хозяйки и ее достойной помощницы, Анисьи. Все было в
доме и все под рукой, на своем месте, во всем порядок и чистота, можно бы
сказать, если б не оставался один угол в целом
доме, куда никогда не проникал ни луч света, ни струя свежего воздуха, ни глаз хозяйки, ни проворная, всесметающая рука Анисьи. Это угол или гнездо Захара.
— Ты погиб, Илья! —
сказал он. — Этот
дом, эта женщина… весь этот быт… Не может быть: едем, едем!
Только когда приезжал на зиму Штольц из деревни, она бежала к нему в
дом и жадно глядела на Андрюшу, с нежной робостью ласкала его и потом хотела бы
сказать что-нибудь Андрею Ивановичу, поблагодарить его, наконец, выложить пред ним все, все, что сосредоточилось и жило неисходно в ее сердце: он бы понял, да не умеет она, и только бросится к Ольге, прильнет губами к ее рукам и зальется потоком таких горячих слез, что и та невольно заплачет с нею, а Андрей, взволнованный, поспешно уйдет из комнаты.