Неточные совпадения
— Нет, нездоровится, — сказал Обломов, морщась
и прикрываясь одеялом, — сырости боюсь, теперь еще не высохло. А вот вы бы сегодня обедать
пришли: мы бы
поговорили… У меня два несчастья…
— А я
говорил тебе, чтоб ты купил других, заграничных? Вот как ты помнишь, что тебе
говорят! Смотри же, чтоб к следующей субботе непременно было, а то долго не
приду. Вишь, ведь какая дрянь! — продолжал он, закурив сигару
и пустив одно облако дыма на воздух, а другое втянув в себя. — Курить нельзя.
Вскоре из кухни торопливо пронес человек, нагибаясь от тяжести, огромный самовар. Начали собираться к чаю: у кого лицо измято
и глаза заплыли слезами; тот належал себе красное пятно на щеке
и висках; третий
говорит со сна не своим голосом. Все это сопит, охает, зевает, почесывает голову
и разминается, едва
приходя в себя.
— Да! —
говорил Захар. — У меня-то, слава Богу! барин столбовой; приятели-то генералы, графы да князья. Еще не всякого графа посадит с собой: иной
придет да
и настоится в прихожей… Ходят всё сочинители…
— Тарантьев, Иван Герасимыч! —
говорил Штольц, пожимая плечами. — Ну, одевайся скорей, — торопил он. — А Тарантьеву скажи, как
придет, — прибавил он, обращаясь к Захару, — что мы дома не обедаем,
и что Илья Ильич все лето не будет дома обедать, а осенью у него много будет дела,
и что видеться с ним не удастся…
Но гулять «с мсьё Обломовым», сидеть с ним в углу большой залы, на балконе… что ж из этого? Ему за тридцать лет: не станет же он
говорить ей пустяков, давать каких-нибудь книг… Да этого ничего никому
и в голову не
приходило.
Оно
пришло. «Это, должно быть, силы играют, организм проснулся…» —
говорила она его словами, чутко вслушиваясь в небывалый трепет, зорко
и робко вглядываясь в каждое новое проявление пробуждающейся новой силы.
— Не увидимся с Ольгой… Боже мой! Ты открыл мне глаза
и указал долг, —
говорил он, глядя в небо, — где же взять силы? Расстаться! Еще есть возможность теперь, хотя с болью, зато после не будешь клясть себя, зачем не расстался? А от нее сейчас
придут, она хотела
прислать… Она не ожидает…
Я
и говорил, но, помните, как: с боязнью, чтоб вы не поверили, чтоб этого не случилось; я вперед
говорил все, что могут потом сказать другие, чтоб приготовить вас не слушать
и не верить, а сам торопился видеться с вами
и думал: «Когда-то еще другой
придет, я пока счастлив».
— А я-то! — задумчиво
говорила она. — Я уж
и забыла, как живут иначе. Когда ты на той неделе надулся
и не был два дня — помнишь, рассердился! — я вдруг переменилась, стала злая. Бранюсь с Катей, как ты с Захаром; вижу, как она потихоньку плачет,
и мне вовсе не жаль ее. Не отвечаю ma tante, не слышу, что она
говорит, ничего не делаю, никуда не хочу. А только ты
пришел, вдруг совсем другая стала. Кате подарила лиловое платье…
Вдруг он замолчал. «Что это я
говорю? ведь я не затем
пришел!» — подумал он
и стал откашливаться; нахмурил было брови.
— Да, —
говорила она, — я простужусь, сделается горячка; ты
придешь сюда — меня нет, пойдешь к нам — скажут: больна; завтра то же; ставни у меня закрыты; доктор качает головой; Катя выйдет к тебе в слезах, на цыпочках
и шепчет: больна, умирает…
— Как можно
говорить, чего нет? — договаривала Анисья, уходя. — А что Никита сказал, так для дураков закон не писан. Мне самой
и в голову-то не
придет; день-деньской маешься, маешься — до того ли? Бог знает, что это! Вот образ-то на стене… —
И вслед за этим говорящий нос исчез за дверь, но говор еще слышался с минуту за дверью.
— Ах, нет, Ольга! Ты несправедлива. Ново,
говорю я,
и потому некогда, невозможно было образумиться. Меня убивает совесть: ты молода, мало знаешь свет
и людей,
и притом ты так чиста, так свято любишь, что тебе
и в голову не
приходит, какому строгому порицанию подвергаемся мы оба за то, что делаем, — больше всего я.
— Да
приходите обедать, мы
и потолкуем. — Очень, очень благодарен вам! —
говорил Обломов, провожая Ивана Матвеевича до дверей.
— Все грустит по муже, —
говорил староста, указывая на нее просвирне в кладбищенской церкви, куда каждую неделю
приходила молиться
и плакать безутешная вдова.
Неточные совпадения
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, //
Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов
и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, //
Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
Когда
приходил к нему мужик
и, почесавши рукою затылок,
говорил: «Барин, позволь отлучиться на работу, пóдать заработать», — «Ступай», —
говорил он, куря трубку,
и ему даже в голову не
приходило, что мужик шел пьянствовать.
Вместо вопросов: «Почем, батюшка, продали меру овса? как воспользовались вчерашней порошей?» —
говорили: «А что пишут в газетах, не выпустили ли опять Наполеона из острова?» Купцы этого сильно опасались, ибо совершенно верили предсказанию одного пророка, уже три года сидевшего в остроге; пророк
пришел неизвестно откуда в лаптях
и нагольном тулупе, страшно отзывавшемся тухлой рыбой,
и возвестил, что Наполеон есть антихрист
и держится на каменной цепи, за шестью стенами
и семью морями, но после разорвет цепь
и овладеет всем миром.
Говорили они все как-то сурово, таким голосом, как бы собирались кого прибить; приносили частые жертвы Вакху, показав таким образом, что в славянской природе есть еще много остатков язычества;
приходили даже подчас в присутствие, как говорится, нализавшись, отчего в присутствии было нехорошо
и воздух был вовсе не ароматический.
Дело устроено было вот как: как только
приходил проситель
и засовывал руку в карман, с тем чтобы вытащить оттуда известные рекомендательные письма за подписью князя Хованского, как выражаются у нас на Руси: «Нет, нет, —
говорил он с улыбкой, удерживая его руки, — вы думаете, что я… нет, нет.