Неточные совпадения
— Уж коли я ничего
не делаю… — заговорил Захар обиженным голосом, — стараюсь, жизни
не жалею! И пыль-то стираю, и мету-то
почти каждый день…
— Что это? —
почти с ужасом сказал Илья Ильич. — Одиннадцать часов скоро, а я еще
не встал,
не умылся до сих пор? Захар, Захар!
— Велел задержать награду, пока
не отыщется. Дело важное: «о взысканиях». Директор думает, —
почти шепотом прибавил Судьбинский, — что он потерял его… нарочно.
В службе у него нет особенного постоянного занятия, потому что никак
не могли заметить сослуживцы и начальники, что он делает хуже, что лучше, так, чтоб можно было определить, к чему он именно способен. Если дадут сделать и то и другое, он так сделает, что начальник всегда затрудняется, как отозваться о его труде; посмотрит, посмотрит,
почитает,
почитает, да и скажет только: «Оставьте, я после посмотрю… да, оно
почти так, как нужно».
— На небе ни облачка, а вы выдумали дождь. Пасмурно оттого, что у вас окошки-то с которых пор
не мыты? Грязи-то, грязи на них! Зги Божией
не видно, да и одна штора
почти совсем опущена.
Движения его были смелы и размашисты; говорил он громко, бойко и
почти всегда сердито; если слушать в некотором отдалении, точно будто три пустые телеги едут по мосту. Никогда
не стеснялся он ничьим присутствием и в карман за словом
не ходил и вообще постоянно был груб в обращении со всеми,
не исключая и приятелей, как будто давал чувствовать, что, заговаривая с человеком, даже обедая или ужиная у него, он делает ему большую
честь.
Тарантьев был человек ума бойкого и хитрого; никто лучше его
не рассудит какого-нибудь общего житейского вопроса или юридического запутанного дела: он сейчас построит теорию действий в том или другом случае и очень тонко подведет доказательства, а в заключение еще
почти всегда нагрубит тому, кто с ним о чем-нибудь посоветуется.
Шестнадцатилетний Михей,
не зная, что делать с своей латынью, стал в доме родителей забывать ее, но зато, в ожидании
чести присутствовать в земском или уездном суде, присутствовал пока на всех пирушках отца, и в этой-то школе, среди откровенных бесед, до тонкости развился ум молодого человека.
Есть еще сибариты, которым необходимы такие дополнения в жизни: им скучно без лишнего на свете. Кто подаст куда-то запропастившуюся табакерку или поднимет упавший на пол платок? Кому можно пожаловаться на головную боль с правом на участие, рассказать дурной сон и потребовать истолкования? Кто
почитает книжку на сон грядущий и поможет заснуть? А иногда такой пролетарий посылается в ближайший город за покупкой, поможет по хозяйству —
не самим же мыкаться!
— И ему напиши, попроси хорошенько: «Сделаете, дескать, мне этим кровное одолжение и обяжете как христианин, как приятель и как сосед». Да приложи к письму какой-нибудь петербургский гостинец… сигар, что ли. Вот ты как поступи, а то ничего
не смыслишь. Пропащий человек! У меня наплясался бы староста: я бы ему дал! Когда туда
почта?
Но Илья Ильич
не слушал его: он, подобрав ноги под себя,
почти улегся в кресло и, подгорюнившись, погрузился
не то в дремоту,
не то в задумчивость.
Редко судьба сталкивала его с женщиною в обществе до такой степени, чтоб он мог вспыхнуть на несколько дней и
почесть себя влюбленным. От этого его любовные интриги
не разыгрывались в романы: они останавливались в самом начале и своею невинностью, простотой и чистотой
не уступали повестям любви какой-нибудь пансионерки на возрасте.
Его
почти ничто
не влекло из дома, и он с каждым днем все крепче и постояннее водворялся в своей квартире.
О способностях его, об этой внутренней волканической работе пылкой головы, гуманного сердца знал подробно и мог свидетельствовать Штольц, но Штольца
почти никогда
не было в Петербурге.
У Обломова в кабинете переломаны или перебиты
почти все вещи, особенно мелкие, требующие осторожного обращения с ними, — и всё по милости Захара. Он свою способность брать в руки вещь прилагает ко всем вещам одинаково,
не делая никакого различия в способе обращения с той или другой вещью.
Если Захар, питая в глубине души к барину преданность, свойственную старинным слугам, разнился от них современными недостатками, то и Илья Ильич, с своей стороны, ценя внутренне преданность его,
не имел уже к нему того дружеского,
почти родственного расположения, какое питали прежние господа к слугам своим. Он позволял себе иногда крупно браниться с Захаром.
Но лето, лето особенно упоительно в том краю. Там надо искать свежего, сухого воздуха, напоенного —
не лимоном и
не лавром, а просто запахом полыни, сосны и черемухи; там искать ясных дней, слегка жгучих, но
не палящих лучей солнца и
почти в течение трех месяцев безоблачного неба.
Грозы
не страшны, а только благотворны там бывают постоянно в одно и то же установленное время,
не забывая
почти никогда Ильина дня, как будто для того, чтоб поддержать известное предание в народе. И число и сила ударов, кажется, всякий год одни и те же, точно как будто из казны отпускалась на год на весь край известная мера электричества.
Да
не подумают, однако ж, чтоб перепела составляли там предмет гастрономической роскоши, — нет, такое развращение
не проникло в нравы жителей того края: перепел — птица, уставом в пищу
не показанная. Она там услаждает людской слух пением: оттого
почти в каждом дому под кровлей в нитяной клетке висит перепел.
И как уголок их был
почти непроезжий, то и неоткуда было почерпать новейших известий о том, что делается на белом свете: обозники с деревянной посудой жили только в двадцати верстах и знали
не больше их.
Не с чем даже было сличить им своего житья-бытья: хорошо ли они живут, нет ли; богаты ли они, бедны ли; можно ли было чего еще пожелать, что есть у других.
У него был свой сын, Андрей,
почти одних лет с Обломовым, да еще отдали ему одного мальчика, который
почти никогда
не учился, а больше страдал золотухой, все детство проходил постоянно с завязанными глазами или ушами да плакал все втихомолку о том, что живет
не у бабушки, а в чужом доме, среди злодеев, что вот его и приласкать-то некому, и никто любимого пирожка
не испечет ему.
Других болезней
почти и
не слыхать было в дому и деревне; разве кто-нибудь напорется на какой-нибудь кол в темноте, или свернется с сеновала, или с крыши свалится доска да ударит по голове.
— Давно
не читал книги, — скажет он или иногда изменит фразу: — Дай-ка,
почитаю книгу, — скажет или просто, мимоходом, случайно увидит доставшуюся ему после брата небольшую кучку книг и вынет,
не выбирая, что попадется. Голиков ли попадется ему, Новейший ли Сонник, Хераскова Россияда, или трагедия Сумарокова, или, наконец, третьегодичные ведомости — он все читает с равным удовольствием, приговаривая по временам...
Эти восклицания относились к авторам — звание, которое в глазах его
не пользовалось никаким уважением; он даже усвоил себе и то полупрезрение к писателям, которое питали к ним люди старого времени. Он, как и многие тогда,
почитал сочинителя
не иначе как весельчаком, гулякой, пьяницей и потешником, вроде плясуна.
— Нет,
не то, — отозвался Обломов,
почти обидевшись, — где же то? Разве у меня жена сидела бы за вареньями да за грибами? Разве считала бы тальки да разбирала деревенское полотно? Разве била бы девок по щекам? Ты слышишь: ноты, книги, рояль, изящная мебель?
Не слышно прыжка с печки — Захар нейдет: Штольц услал его на
почту.
Ни жеманства, ни кокетства, никакой лжи, никакой мишуры, ни умысла! Зато ее и ценил
почти один Штольц, зато
не одну мазурку просидела она одна,
не скрывая скуки; зато, глядя на нее, самые любезные из молодых людей были неразговорчивы,
не зная, что и как сказать ей…
Брови придавали особенную красоту глазам: они
не были дугообразны,
не округляли глаз двумя тоненькими, нащипанными пальцем ниточками — нет, это были две русые, пушистые,
почти прямые полоски, которые редко лежали симметрично: одна на линию была выше другой, от этого над бровью лежала маленькая складка, в которой как будто что-то говорило, будто там покоилась мысль.
—
Не стану,
не стану, — живо повторила она. — Ах! простите, несносный язык! Но, ей-богу, это
не насмешка! —
почти пропела она, и в пении этой фразы задрожало чувство.
Про него давно говорят мне много хорошего, а вы
не хотели даже слушать меня, вас
почти насильно заставили.
Она мгновенно оставила его руку и изменилась в лице. Ее взгляд встретился с его взглядом, устремленным на нее: взгляд этот был неподвижный,
почти безумный; им глядел
не Обломов, а страсть.
Когда еще он однажды по обыкновению стал пенять на барина, что тот бранит его понапрасну за тараканов, что «
не он выдумал их», Анисья молча выбрала с полки куски и завалявшиеся с незапамятных времен крошки черного хлеба, вымела и вымыла шкафы, посуду — и тараканы
почти совсем исчезли.
Лица у ней
почти вовсе
не было: только и был заметен нос; хотя он был небольшой, но он как будто отстал от лица или неловко был приставлен, и притом нижняя часть его была вздернута кверху, оттого лица за ним было незаметно: оно так обтянулось, выцвело, что о носе ее давно уже получишь ясное понятие, а лица все
не заметишь.
Она ни перед кем никогда
не открывает сокровенных движений сердца, никому
не поверяет душевных тайн;
не увидишь около нее доброй приятельницы, старушки, с которой бы она шепталась за чашкой кофе. Только с бароном фон Лангвагеном часто остается она наедине; вечером он сидит иногда до полуночи, но
почти всегда при Ольге; и то они все больше молчат, но молчат как-то значительно и умно, как будто что-то знают такое, чего другие
не знают, но и только.
Молодая, наивная,
почти детская усмешка ни разу
не показалась на губах, ни разу
не взглянула она так широко, открыто, глазами, когда в них выражался или вопрос, или недоумение, или простодушное любопытство, как будто ей уж
не о чем спрашивать, нечего знать, нечему удивляться!
— Да неужели вы
не чувствуете, что во мне происходит? — начал он. — Знаете, мне даже трудно говорить. Вот здесь… дайте руку, что-то мешает, как будто лежит что-нибудь тяжелое, точно камень, как бывает в глубоком горе, а между тем, странно, и в горе и в счастье, в организме один и тот же процесс: тяжело,
почти больно дышать, хочется плакать! Если б я заплакал, мне бы так же, как в горе, от слез стало бы легко…
«Странно! Мне уж
не скучно,
не тяжело! — думал он. — Я
почти счастлив… Отчего это? Должно быть, оттого, что я сбыл груз души в письмо».
— Никогда! Никогда!
Не подходите! — с испугом,
почти с ужасом сказала она, вытянув обе руки и зонтик между ним и собой, и остановилась как вкопанная, окаменелая,
не дыша, в грозной позе, с грозным взглядом, вполуоборот.
Она опять близко подвинулась к нему и наклонила еще голову; веки были опущены совсем… Она
почти дрожала. Он отдал письмо: она
не поднимала головы,
не отходила.
«Ужели и этот миг поблекнет?» —
почти печально думал он и сам
не чувствовал, идет ли он, стоит ли на месте.
Обломов хотя и прожил молодость в кругу всезнающей, давно решившей все жизненные вопросы, ни во что
не верующей и все холодно, мудро анализирующей молодежи, но в душе у него теплилась вера в дружбу, в любовь, в людскую
честь, и сколько ни ошибался он в людях, сколько бы ни ошибся еще, страдало его сердце, но ни разу
не пошатнулось основание добра и веры в него. Он втайне поклонялся чистоте женщины, признавал ее власть и права и приносил ей жертвы.
Не раз он страдал за утраченное мужчиной достоинство и
честь, плакал о грязном падении чужой ему женщины, но молчал, боясь света.
— Отчего же бы ты
не пошла по этому пути, — спросил он настойчиво,
почти с досадой, — если тебе
не страшно?..
Ей было лет тридцать. Она была очень бела и полна в лице, так что румянец, кажется,
не мог пробиться сквозь щеки. Бровей у нее
почти совсем
не было, а были на их местах две немного будто припухлые, лоснящиеся полосы, с редкими светлыми волосами. Глаза серовато-простодушные, как и все выражение лица; руки белые, но жесткие, с выступившими наружу крупными узлами синих жил.
— Какой огород? Какая капуста? Я и знать
не знаю, что вы! —
почти грозно возражал Обломов.
Когда Обломов
не обедал дома, Анисья присутствовала на кухне хозяйки и, из любви к делу, бросалась из угла в угол, сажала, вынимала горшки,
почти в одно и то же мгновение отпирала шкаф, доставала что надо и захлопывала прежде, нежели Акулина успеет понять, в чем дело.
Однажды, воротясь поздно из театра, он с извозчиком стучал
почти час в ворота; собака, от скаканья на цепи и лая, потеряла голос. Он иззяб и рассердился, объявив, что съедет на другой же день. Но и другой, и третий день, и неделя прошла — он еще
не съезжал.
Захар молчал и
почти прямо,
не стороной, глядел на него.
— На Ильинской барыш… — Захар еще
не договорил, а Обломов был у него
почти на носу.
В саду
почти никого нет; какой-то пожилой господин ходит проворно: очевидно, делает моцион для здоровья, да две…
не дамы, а женщины, нянька с двумя озябшими, до синевы в лице, детьми.