Неточные совпадения
Алексеев стал ходить взад и вперед по комнате,
потом остановился перед картиной, которую видел тысячу раз прежде, взглянул мельком в окно, взял какую-то вещь с этажерки, повертел в
руках, посмотрел со всех сторон и положил опять, а там пошел опять ходить, посвистывая, — это все, чтоб не мешать Обломову встать и умыться. Так прошло минут десять.
Но это все было давно, еще в ту нежную пору, когда человек во всяком другом человеке предполагает искреннего друга и влюбляется почти во всякую женщину и всякой готов предложить
руку и сердце, что иным даже и удается совершить, часто к великому прискорбию
потом на всю остальную жизнь.
Пуще всего он бегал тех бледных, печальных дев, большею частию с черными глазами, в которых светятся «мучительные дни и неправедные ночи», дев с не ведомыми никому скорбями и радостями, у которых всегда есть что-то вверить, сказать, и когда надо сказать, они вздрагивают, заливаются внезапными слезами,
потом вдруг обовьют шею друга
руками, долго смотрят в глаза,
потом на небо, говорят, что жизнь их обречена проклятию, и иногда падают в обморок.
Случается и то, что он исполнится презрения к людскому пороку, ко лжи, к клевете, к разлитому в мире злу и разгорится желанием указать человеку на его язвы, и вдруг загораются в нем мысли, ходят и гуляют в голове, как волны в море,
потом вырастают в намерения, зажгут всю кровь в нем, задвигаются мускулы его, напрягутся жилы, намерения преображаются в стремления: он, движимый нравственною силою, в одну минуту быстро изменит две-три позы, с блистающими глазами привстанет до половины на постели, протянет
руку и вдохновенно озирается кругом…
Захар неопрятен. Он бреется редко; и хотя моет
руки и лицо, но, кажется, больше делает вид, что моет; да и никаким мылом не отмоешь. Когда он бывает в бане, то
руки у него из черных сделаются только часа на два красными, а
потом опять черными.
По указанию календаря наступит в марте весна, побегут грязные ручьи с холмов, оттает земля и задымится теплым паром; скинет крестьянин полушубок, выйдет в одной рубашке на воздух и, прикрыв глаза
рукой, долго любуется солнцем, с удовольствием пожимая плечами;
потом он потянет опрокинутую вверх дном телегу то за одну, то за другую оглоблю или осмотрит и ударит ногой праздно лежащую под навесом соху, готовясь к обычным трудам.
Крыльцо висело над оврагом, и, чтоб попасть на крыльцо ногой, надо было одной
рукой ухватиться за траву, другой за кровлю избы и
потом шагнуть прямо на крыльцо.
Мать осыпала его страстными поцелуями,
потом осмотрела его жадными, заботливыми глазами, не мутны ли глазки, спросила, не болит ли что-нибудь, расспросила няньку, покойно ли он спал, не просыпался ли ночью, не метался ли во сне, не было ли у него жару?
Потом взяла его за
руку и подвела его к образу.
Отец, заложив
руки назад, ходит по комнате взад и вперед, в совершенном удовольствии, или присядет в кресло и, посидев немного, начнет опять ходить, внимательно прислушиваясь к звуку собственных шагов.
Потом понюхает табаку, высморкается и опять понюхает.
Потом Захарка чешет голову, натягивает куртку, осторожно продевая
руки Ильи Ильича в рукава, чтоб не слишком беспокоить его, и напоминает Илье Ильичу, что надо сделать то, другое: вставши поутру, умыться и т. п.
Потом уже овладели барчонком, окутали его в захваченный тулуп,
потом в отцовскую шубу,
потом в два одеяла, и торжественно принесли на
руках домой.
Мать поплачет, поплачет,
потом сядет за фортепьяно и забудется за Герцом: слезы каплют одна за другой на клавиши. Но вот приходит Андрюша или его приведут; он начнет рассказывать так бойко, так живо, что рассмешит и ее, притом он такой понятливый! Скоро он стал читать «Телемака», как она сама, и играть с ней в четыре
руки.
Была их гувернантка, m-lle Ernestine, которая ходила пить кофе к матери Андрюши и научила делать ему кудри. Она иногда брала его голову, клала на колени и завивала в бумажки до сильной боли,
потом брала белыми
руками за обе щеки и целовала так ласково!
Собираются на обед, на вечер, как в должность, без веселья, холодно, чтоб похвастать поваром, салоном, и
потом под
рукой осмеять, подставить ногу один другому.
Он с ужасом побежал бы от женщины, если она вдруг прожжет его глазами или сама застонет, упадет к нему на плечо с закрытыми глазами,
потом очнется и обовьет
руками шею до удушья… Это фейерверк, взрыв бочонка с порохом; а
потом что? Оглушение, ослепление и опаленные волосы!
Но когда однажды он понес поднос с чашками и стаканами, разбил два стакана и начал, по обыкновению, ругаться и хотел бросить на пол и весь поднос, она взяла поднос у него из
рук, поставила другие стаканы, еще сахарницу, хлеб и так уставила все, что ни одна чашка не шевельнулась, и
потом показала ему, как взять поднос одной
рукой, как плотно придержать другой,
потом два раза прошла по комнате, вертя подносом направо и налево, и ни одна ложечка не пошевелилась на нем, Захару вдруг ясно стало, что Анисья умнее его!
Она повела глазами вокруг, по деревьям, по траве,
потом остановила их на нем, улыбнулась и подала ему
руку.
Обломов с вечера, по обыкновению, прислушивался к биению своего сердца,
потом ощупал его
руками, поверил, увеличилась ли отверделость там, наконец углубился в анализ своего счастья и вдруг попал в каплю горечи и отравился.
— Поблекнет! — чуть слышно прошептала она, краснея. Она бросила на него стыдливый, ласковый взгляд, взяла обе его
руки, крепко сжала в своих,
потом приложила их к своему сердцу.
Потом вдруг вздохнет, оглянется вокруг себя сознательно, поглядит на него, пожмет
руку, улыбнется, и опять явится бодрость, смех, и она уже владеет собой.
Она сжимала ему
руку и по временам близко взглядывала в глаза и долго молчала.
Потом начала плакать, сначала тихонько,
потом навзрыд. Он растерялся.
— Пойдем! — нехотя повторила она. — Милый мой! — с негой прошептала
потом, сжав ему
руку, и, опершись на его плечо, нетвердыми шагами дошла до дома.
Потом на минуту встревоженный ум прояснялся, когда Обломов сознавал, что всему этому есть законный исход: протянуть Ольге
руку с кольцом…
Слезы и улыбка, молча протянутая
рука,
потом живая резвая радость, счастливая торопливость в движениях,
потом долгий, долгий разговор, шепот наедине, этот доверчивый шепот душ, таинственный уговор слить две жизни в одну!
Он приложил
руку к сердцу: оно бьется сильно, но ровно, как должно биться у честных людей. Опять он волнуется мыслию, как Ольга сначала опечалится, когда он скажет, что не надо видеться;
потом он робко объявит о своем намерении, но прежде выпытает ее образ мыслей, упьется ее смущением, а там…
Она остановилась, положила ему
руку на плечо, долго глядела на него и вдруг, отбросив зонтик в сторону, быстро и жарко обвила его шею
руками, поцеловала,
потом вся вспыхнула, прижала лицо к его груди и прибавила тихо...
Обломов молча снял с его головы свою шляпу и поставил на прежнее место,
потом скрестил на груди
руки и ждал, чтоб Тарантьев ушел.
Придет Анисья, будет
руку ловить целовать: ей дам десять рублей;
потом…
потом, от радости, закричу на весь мир, так закричу, что мир скажет: „Обломов счастлив, Обломов женится!“ Теперь побегу к Ольге: там ждет меня продолжительный шепот, таинственный уговор слить две жизни в одну!..»
Он молча поцеловал у ней
руку и простился с ней до воскресенья. Она уныло проводила его глазами,
потом села за фортепьяно и вся погрузилась в звуки. Сердце у ней о чем-то плакало, плакали и звуки. Хотела петь — не поется!
Обломов не мог опомниться; он все стоял в одном положении, с ужасом глядя на то место, где стоял Захар,
потом в отчаянье положил
руки на голову и сел в кресло.
Он задумался,
потом поцеловал у ней
руку и вздохнул.
Он вдруг явился перед ней, так что она вздрогнула;
потом ласково, с улыбкой, протянула ему
руку, но глаза еще как будто дочитывали книгу: она смотрела рассеянно.
Она была несколько томна, но казалась такою покойною и неподвижною, как будто каменная статуя. Это был тот сверхъестественный покой, когда сосредоточенный замысел или пораженное чувство дают человеку вдруг всю силу, чтоб сдержать себя, но только на один момент. Она походила на раненого, который зажал рану
рукой, чтоб досказать, что нужно, и
потом умереть.
— Обломовщина! — прошептал он,
потом взял ее
руку, хотел поцеловать, но не мог, только прижал крепко к губам, и горячие слезы закапали ей на пальцы. Не поднимая головы, не показывая ей лица, он обернулся и пошел.
— Снег, снег, снег! — твердил он бессмысленно, глядя на снег, густым слоем покрывший забор, плетень и гряды на огороде. — Все засыпал! — шепнул
потом отчаянно, лег в постель и заснул свинцовым, безотрадным сном. Уж было за полдень, когда его разбудил скрип двери с хозяйской половины; из двери просунулась обнаженная
рука с тарелкой; на тарелке дымился пирог.
Перед ней стоял прежний, уверенный в себе, немного насмешливый и безгранично добрый, балующий ее друг. В лице у него ни тени страдания, ни сомнения. Он взял ее за обе
руки, поцеловал ту и другую,
потом глубоко задумался. Она притихла, в свою очередь, и, не смигнув, наблюдала движение его мысли на лице.
«Законное дело» братца удалось сверх ожидания. При первом намеке Тарантьева на скандалезное дело Илья Ильич вспыхнул и сконфузился;
потом пошли на мировую,
потом выпили все трое, и Обломов подписал заемное письмо, сроком на четыре года; а через месяц Агафья Матвеевна подписала такое же письмо на имя братца, не подозревая, что такое и зачем она подписывает. Братец сказали, что это нужная бумага по дому, и велели написать: «К сему заемному письму такая-то (чин, имя и фамилия)
руку приложила».
Он три раза перевернулся на диване от этого известия,
потом посмотрел в ящик к себе: и у него ничего не было. Стал припоминать, куда их дел, и ничего не припомнил; пошарил на столе
рукой, нет ли медных денег, спросил Захара, тот и во сне не видал. Она пошла к братцу и наивно сказала, что в доме денег нет.
Ольга засмеялась, проворно оставила свое шитье, подбежала к Андрею, обвила его шею
руками, несколько минут поглядела лучистыми глазами прямо ему в глаза,
потом задумалась, положив голову на плечо мужа. В ее воспоминании воскресло кроткое, задумчивое лицо Обломова, его нежный взгляд, покорность,
потом его жалкая, стыдливая улыбка, которою он при разлуке ответил на ее упрек… и ей стало так больно, так жаль его…
Только когда приезжал на зиму Штольц из деревни, она бежала к нему в дом и жадно глядела на Андрюшу, с нежной робостью ласкала его и
потом хотела бы сказать что-нибудь Андрею Ивановичу, поблагодарить его, наконец, выложить пред ним все, все, что сосредоточилось и жило неисходно в ее сердце: он бы понял, да не умеет она, и только бросится к Ольге, прильнет губами к ее
рукам и зальется потоком таких горячих слез, что и та невольно заплачет с нею, а Андрей, взволнованный, поспешно уйдет из комнаты.
Захар вдруг замолчал,
потом, прикрыв глаза
рукой от солнца, пристально поглядел на Штольца.