Неточные совпадения
Это был человек лет тридцати двух-трех от роду, среднего роста, приятной наружности, с темно-серыми
глазами, но с отсутствием всякой определенной идеи, всякой сосредоточенности в чертах лица. Мысль гуляла вольной птицей по лицу, порхала в
глазах, садилась на полуотворенные губы, пряталась в складках лба,
потом совсем пропадала, и тогда во всем лице теплился ровный свет беспечности. С лица беспечность переходила в позы всего тела, даже в складки шлафрока.
Пуще всего он бегал тех бледных, печальных дев, большею частию с черными
глазами, в которых светятся «мучительные дни и неправедные ночи», дев с не ведомыми никому скорбями и радостями, у которых всегда есть что-то вверить, сказать, и когда надо сказать, они вздрагивают, заливаются внезапными слезами,
потом вдруг обовьют шею друга руками, долго смотрят в
глаза,
потом на небо, говорят, что жизнь их обречена проклятию, и иногда падают в обморок.
Случается и то, что он исполнится презрения к людскому пороку, ко лжи, к клевете, к разлитому в мире злу и разгорится желанием указать человеку на его язвы, и вдруг загораются в нем мысли, ходят и гуляют в голове, как волны в море,
потом вырастают в намерения, зажгут всю кровь в нем, задвигаются мускулы его, напрягутся жилы, намерения преображаются в стремления: он, движимый нравственною силою, в одну минуту быстро изменит две-три позы, с блистающими
глазами привстанет до половины на постели, протянет руку и вдохновенно озирается кругом…
Его клонило к неге и мечтам; он обращал
глаза к небу, искал своего любимого светила, но оно было на самом зените и только обливало ослепительным блеском известковую стену дома, за который закатывалось по вечерам в виду Обломова. «Нет, прежде дело, — строго подумал он, — а
потом…»
Обломов молча обвел
глазами себя,
потом свой кабинет и машинально повторил...
По указанию календаря наступит в марте весна, побегут грязные ручьи с холмов, оттает земля и задымится теплым паром; скинет крестьянин полушубок, выйдет в одной рубашке на воздух и, прикрыв
глаза рукой, долго любуется солнцем, с удовольствием пожимая плечами;
потом он потянет опрокинутую вверх дном телегу то за одну, то за другую оглоблю или осмотрит и ударит ногой праздно лежащую под навесом соху, готовясь к обычным трудам.
Мать осыпала его страстными поцелуями,
потом осмотрела его жадными, заботливыми
глазами, не мутны ли глазки, спросила, не болит ли что-нибудь, расспросила няньку, покойно ли он спал, не просыпался ли ночью, не метался ли во сне, не было ли у него жару?
Потом взяла его за руку и подвела его к образу.
Он был как будто один в целом мире; он на цыпочках убегал от няни, осматривал всех, кто где спит; остановится и осмотрит пристально, как кто очнется, плюнет и промычит что-то во сне;
потом с замирающим сердцем взбегал на галерею, обегал по скрипучим доскам кругом, лазил на голубятню, забирался в глушь сада, слушал, как жужжит жук, и далеко следил
глазами его полет в воздухе; прислушивался, как кто-то все стрекочет в траве, искал и ловил нарушителей этой тишины; поймает стрекозу, оторвет ей крылья и смотрит, что из нее будет, или проткнет сквозь нее соломинку и следит, как она летает с этим прибавлением; с наслаждением, боясь дохнуть, наблюдает за пауком, как он сосет кровь пойманной мухи, как бедная жертва бьется и жужжит у него в лапах.
В начале пятого часа Захар осторожно, без шума, отпер переднюю и на цыпочках пробрался в свою комнату; там он подошел к двери барского кабинета и сначала приложил к ней ухо,
потом присел и приставил к замочной скважине
глаз.
Снилась она ему сначала вся в цветах, у алтаря, с длинным покрывалом,
потом у изголовья супружеского ложа, с стыдливо опущенными
глазами, наконец — матерью, среди группы детей.
Он с ужасом побежал бы от женщины, если она вдруг прожжет его
глазами или сама застонет, упадет к нему на плечо с закрытыми
глазами,
потом очнется и обовьет руками шею до удушья… Это фейерверк, взрыв бочонка с порохом; а
потом что? Оглушение, ослепление и опаленные волосы!
Она повела
глазами вокруг, по деревьям, по траве,
потом остановила их на нем, улыбнулась и подала ему руку.
— Я ничего не подозреваю; я сказала вам вчера, что я чувствую, а что будет через год — не знаю. Да разве после одного счастья бывает другое,
потом третье, такое же? — спрашивала она, глядя на него во все
глаза. — Говорите, вы опытнее меня.
Она сжимала ему руку и по временам близко взглядывала в
глаза и долго молчала.
Потом начала плакать, сначала тихонько,
потом навзрыд. Он растерялся.
Потом, на третий день, после того когда они поздно воротились домой, тетка как-то чересчур умно поглядела на них, особенно на него,
потом потупила свои большие, немного припухшие веки, а
глаза всё будто смотрят и сквозь веки, и с минуту задумчиво нюхала спирт.
— А говорил с братом хозяйки? Приискал квартиру? — спросила она
потом, не поднимая
глаз.
Он молча поцеловал у ней руку и простился с ней до воскресенья. Она уныло проводила его
глазами,
потом села за фортепьяно и вся погрузилась в звуки. Сердце у ней о чем-то плакало, плакали и звуки. Хотела петь — не поется!
— Кто ж вам позволит? Уж не спать ли вы собираетесь? — спрашивала она, строго поглядев ему попеременно в один
глаз,
потом в другой.
Он вдруг явился перед ней, так что она вздрогнула;
потом ласково, с улыбкой, протянула ему руку, но
глаза еще как будто дочитывали книгу: она смотрела рассеянно.
— Послушай, Ольга, не гляди на меня так: мне страшно! — сказал он. — Я передумал: совсем иначе надо устроить!.. — продолжал
потом, постепенно понижая тон, останавливаясь и стараясь вникнуть в этот новый для него смысл ее
глаз, губ и говорящих бровей, — я решил сам ехать в деревню, вместе с поверенным… чтоб там… — едва слышно досказал он.
Отчего по ночам, не надеясь на Захара и Анисью, она просиживала у его постели, не спуская с него
глаз, до ранней обедни, а
потом, накинув салоп и написав крупными буквами на бумажке: «Илья», бежала в церковь, подавала бумажку в алтарь, помянуть за здравие,
потом отходила в угол, бросалась на колени и долго лежала, припав головой к полу,
потом поспешно шла на рынок и с боязнью возвращалась домой, взглядывала в дверь и шепотом спрашивала у Анисьи...
Вдруг
глаза его остановились на чем-то неподвижно, с изумлением, но
потом опять приняли обыкновенное выражение. Две дамы свернули с бульвара и вошли в магазин.
Он подошел к ней. Брови у ней сдвинулись немного; она с недоумением посмотрела на него минуту,
потом узнала: брови раздвинулись и легли симметрично,
глаза блеснули светом тихой, не стремительной, но глубокой радости. Всякий брат был бы счастлив, если б ему так обрадовалась любимая сестра.
Она вздрогнула и онемела на месте.
Потом машинально опустилась в кресло и, наклонив голову, не поднимая
глаз, сидела в мучительном положении. Ей хотелось бы быть в это время за сто верст от того места.
Ольга долго провожала его
глазами,
потом открыла окно, несколько минут дышала ночной прохладой; волнение понемногу улеглось, грудь дышала ровно.
Он походит, походит по комнате,
потом ляжет и смотрит в потолок; возьмет книгу с этажерки, пробежит несколько строк
глазами, зевнет и начнет барабанить пальцами по столу.
Являлись перед ним напудренные маркизы, в кружевах, с мерцающими умом
глазами и с развратной улыбкой;
потом застрелившиеся, повесившиеся и удавившиеся Вертеры; далее увядшие девы, с вечными слезами любви, с монастырем, и усатые лица недавних героев, с буйным огнем в
глазах, наивные и сознательные донжуаны, и умники, трепещущие подозрения в любви и втайне обожающие своих ключниц… все, все!
При вопросе: где же истина? он искал и вдалеке и вблизи, в воображении и
глазами примеров простого, честного, но глубокого и неразрывного сближения с женщиной, и не находил: если, казалось, и находил, то это только казалось,
потом приходилось разочаровываться, и он грустно задумывался и даже отчаивался.
Сначала он делал это потому, что нельзя было укрыться от нее: писалось письмо, шел разговор с поверенным, с какими-нибудь подрядчиками — при ней, на ее
глазах;
потом он стал продолжать это по привычке, а наконец это обратилось в необходимость и для него.
Он задрожит от гордости и счастья, когда заметит, как
потом искра этого огня светится в ее
глазах, как отголосок переданной ей мысли звучит в речи, как мысль эта вошла в ее сознание и понимание, переработалась у ней в уме и выглядывает из ее слов, не сухая и суровая, а с блеском женской грации, и особенно если какая-нибудь плодотворная капля из всего говоренного, прочитанного, нарисованного опускалась, как жемчужина, на светлое дно ее жизни.
Ольга засмеялась, проворно оставила свое шитье, подбежала к Андрею, обвила его шею руками, несколько минут поглядела лучистыми
глазами прямо ему в
глаза,
потом задумалась, положив голову на плечо мужа. В ее воспоминании воскресло кроткое, задумчивое лицо Обломова, его нежный взгляд, покорность,
потом его жалкая, стыдливая улыбка, которою он при разлуке ответил на ее упрек… и ей стало так больно, так жаль его…
Только когда видела она его, в ней будто пробуждались признаки жизни, черты лица оживали,
глаза наполнялись радостным светом и
потом заливались слезами воспоминаний.
Захар вдруг замолчал,
потом, прикрыв
глаза рукой от солнца, пристально поглядел на Штольца.