Неточные совпадения
У него
было еще три комнаты, но он редко туда заглядывал,
утром разве, и то не всякий день, когда человек мел кабинет его, чего всякий день не делалось.
По стенам, около картин, лепилась в виде фестонов паутина, напитанная пылью; зеркала, вместо того чтоб отражать предметы, могли бы служить скорее скрижалями, для записывания на них, по пыли, каких-нибудь заметок на память. Ковры
были в пятнах. На диване лежало забытое полотенце; на столе редкое
утро не стояла не убранная от вчерашнего ужина тарелка с солонкой и с обглоданной косточкой да не валялись хлебные крошки.
—
Утро почитаешь, надо
быть au courant [в курсе (фр.).] всего, знать новости.
Или объявит, что барин его такой картежник и пьяница, какого свет не производил; что все ночи напролет до
утра бьется в карты и
пьет горькую.
Захару он тоже надоедал собой. Захар, отслужив в молодости лакейскую службу в барском доме,
был произведен в дядьки к Илье Ильичу и с тех пор начал считать себя только предметом роскоши, аристократическою принадлежностью дома, назначенною для поддержания полноты и блеска старинной фамилии, а не предметом необходимости. От этого он, одев барчонка
утром и раздев его вечером, остальное время ровно ничего не делал.
Деревенское
утро давно прошло, и петербургское
было на исходе. До Ильи Ильича долетал со двора смешанный шум человеческих и нечеловеческих голосов; пенье кочующих артистов, сопровождаемое большею частию лаем собак. Приходили показывать и зверя морского, приносили и предлагали на разные голоса всевозможные продукты.
— Ну вот, встал бы
утром, — начал Обломов, подкладывая руки под затылок, и по лицу разлилось выражение покоя: он мысленно
был уже в деревне.
Она не
была похожа на
утро, на которое постепенно падают краски, огонь, которое потом превращается в день, как у других, и пылает жарко, и все кипит, движется в ярком полудне, и потом все тише и тише, все бледнее, и все естественно и постепенно гаснет к вечеру.
Вдруг оказалось, что против их дачи
есть одна свободная. Обломов нанял ее заочно и живет там. Он с Ольгой с
утра до вечера; он читает с ней, посылает цветы, гуляет по озеру, по горам… он, Обломов.
Теперь и день и ночь, всякий час
утра и вечера принимал свой образ и
был или исполнен радужного сияния, или бесцветен и сумрачен, смотря по тому, наполнялся ли этот час присутствием Ольги или протекал без нее и, следовательно, протекал вяло и скучно.
Она поглядела на него молча, как будто поверяла слова его, сравнила с тем, что у него написано на лице, и улыбнулась; поверка оказалась удовлетворительною. На лице ее разлито
было дыхание счастья, но мирного, которое, казалось, ничем не возмутишь. Видно, что у ней не
было тяжело на сердце, а только хорошо, как в природе в это тихое
утро.
— Разве мне не
будет больно ужо, когда вы
будете уходить? — прибавила она. — Разве я не стану торопиться поскорей лечь спать, чтоб заснуть и не видать скучной ночи? Разве завтра не пошлю к вам
утром? Разве…
И потому в мелькнувшем образе Корделии, в огне страсти Обломова отразилось только одно мгновение, одно эфемерное дыхание любви, одно ее
утро, один прихотливый узор. А завтра, завтра блеснет уже другое, может
быть, такое же прекрасное, но все-таки другое…
Ольга шла тихо и
утирала платком слезы; но едва оботрет, являются новые. Она стыдится, глотает их, хочет скрыть даже от деревьев и не может. Обломов не видал никогда слез Ольги; он не ожидал их, и они будто обожгли его, но так, что ему от того
было не горячо, а тепло.
«В самом деле, сирени вянут! — думал он. — Зачем это письмо? К чему я не спал всю ночь, писал
утром? Вот теперь, как стало на душе опять покойно (он зевнул)… ужасно спать хочется. А если б письма не
было, и ничего б этого не
было: она бы не плакала,
было бы все по-вчерашнему; тихо сидели бы мы тут же, в аллее, глядели друг на друга, говорили о счастье. И сегодня бы так же и завтра…» Он зевнул во весь рот.
Может
быть, сегодня
утром мелькнул последний розовый ее луч, а там она
будет уже — не блистать ярко, а согревать невидимо жизнь; жизнь поглотит ее, и она
будет ее сильною, конечно, но скрытою пружиной. И отныне проявления ее
будут так просты, обыкновенны.
— Нет, нынешний год немного
было; с
утра дождь шел, а после разгулялось. А то много бывает.
— Скажем тетке, — настаивал Обломов, — тогда я могу оставаться у вас с
утра, и никто не
будет говорить…
— Его никогда
утром дома нет, а вечером я все здесь, — сказал Обломов, обрадовавшись, что
есть достаточная отговорка.
До сих пор он с «братцем» хозяйки еще не успел познакомиться. Он видел только, и то редко, с постели, как, рано
утром, мелькал сквозь решетку забора человек, с большим бумажным пакетом под мышкой, и пропадал в переулке, и потом, в пять часов, мелькал опять, с тем же пакетом, мимо окон, возвращаясь, тот же человек и пропадал за крыльцом. Его в доме не
было слышно.
А между тем заметно
было, что там жили люди, особенно по
утрам: на кухне стучат ножи, слышно в окно, как полощет баба что-то в углу, как дворник рубит дрова или везет на двух колесах бочонок с водой; за стеной плачут ребятишки или раздается упорный, сухой кашель старухи.
Обломов и про деньги забыл; только когда, на другой день
утром, увидел мелькнувший мимо окон пакет братца, он вспомнил про доверенность и просил Ивана Матвеевича засвидетельствовать ее в палате. Тот прочитал доверенность, объявил, что в ней
есть один неясный пункт, и взялся прояснить.
Зато наградой Анисье
был обед, чашек шесть кофе
утром и столько же вечером и откровенный, продолжительный разговор, иногда доверчивый шепот с самой хозяйкой.
— Как нет работы? Работа всегда
есть, — сказала она, —
утром обед готовить, после обеда шить, а к вечеру ужин.
А ты езди каждый день, как окаянный, с
утра к невесте, да все в палевых перчатках, чтоб у тебя платье с иголочки
было, чтоб ты не глядел скучно, чтоб не
ел, не
пил как следует, обстоятельно, а так, ветром бы жил да букетами!
Другой бы, по шляпке, по платью, заметил, но он, просидев с Ольгой целое
утро, никогда не мог потом сказать, в каком она
была платье и шляпке.
Он решил, что до получения положительных известий из деревни он
будет видеться с Ольгой только в воскресенье, при свидетелях. Поэтому, когда пришло завтра, он не подумал с
утра начать готовиться ехать к Ольге.
Она надела белое платье, скрыла под кружевами подаренный им браслет, причесалась, как он любит; накануне велела настроить фортепьяно и
утром попробовала
спеть Casta diva. И голос так звучен, как не
был с дачи. Потом стала ждать.
— Времени мало
было, — начал он, запинаясь, —
утром встанешь, убирают комнаты, мешают, потом начнутся толки об обеде, тут хозяйские дети придут, просят задачу поверить, а там и обед. После обеда… когда читать?
— Господи! Все
утро такие веселые
были… Что с ними? — шептала Катя, принеся со стола тетки спирт и суетясь со стаканом воды.
— Ты засыпал бы с каждым днем все глубже — не правда ли? А я? Ты видишь, какая я? Я не состареюсь, не устану жить никогда. А с тобой мы стали бы жить изо дня в день, ждать Рождества, потом Масленицы, ездить в гости, танцевать и не думать ни о чем; ложились бы спать и благодарили Бога, что день скоро прошел, а
утром просыпались бы с желанием, чтоб сегодня походило на вчера… вот наше будущее — да? Разве это жизнь? Я зачахну, умру… за что, Илья?
Будешь ли ты счастлив…
Но ему не
было скучно, если
утро проходило и он не видал ее; после обеда, вместо того чтоб остаться с ней, он часто уходил соснуть часа на два; но он знал, что лишь только он проснется, чай ему готов, и даже в ту самую минуту, как проснется.
Она
была бледна в то
утро, когда открыла это, не выходила целый день, волновалась, боролась с собой, думала, что ей делать теперь, какой долг лежит на ней, — и ничего не придумала. Она только кляла себя, зачем она вначале не победила стыда и не открыла Штольцу раньше прошедшее, а теперь ей надо победить еще ужас.
— Кто ж
будет хлопотать, если не я? — сказала она. — Вот только положу две заплатки здесь, и уху станем варить. Какой дрянной мальчишка этот Ваня! На той неделе заново вычинила куртку — опять разорвал! Что смеешься? — обратилась она к сидевшему у стола Ване, в панталонах и в рубашке об одной помочи. — Вот не починю до
утра, и нельзя
будет за ворота бежать. Мальчишки, должно
быть, разорвали: дрался — признавайся?
Живи он с одним Захаром, он мог бы телеграфировать рукой до
утра и, наконец, умереть, о чем узнали бы на другой день, но глаз хозяйки светил над ним, как око провидения: ей не нужно
было ума, а только догадка сердца, что Илья Ильич что-то не в себе.
Дорожка сада продолжена
была в огород, и Илья Ильич совершал
утром и вечером по ней двухчасовое хождение. С ним ходила она, а нельзя ей, так Маша, или Ваня, или старый знакомый, безответный, всему покорный и на все согласный Алексеев.
Несколько раз делалось ему дурно и проходило. Однажды
утром Агафья Матвеевна принесла
было ему, по обыкновению, кофе и — застала его так же кротко покоящимся на одре смерти, как на ложе сна, только голова немного сдвинулась с подушки да рука судорожно прижата
была к сердцу, где, по-видимому, сосредоточилась и остановилась кровь.
Неточные совпадения
Но, шумом бала утомленный, // И
утро в полночь обратя, // Спокойно спит в тени блаженной // Забав и роскоши дитя. // Проснется зá полдень, и снова // До
утра жизнь его готова, // Однообразна и пестра, // И завтра то же, что вчера. // Но
был ли счастлив мой Евгений, // Свободный, в цвете лучших лет, // Среди блистательных побед, // Среди вседневных наслаждений? // Вотще ли
был он средь пиров // Неосторожен и здоров?
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я
был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На самом
утре наших дней.
И я лишен того: для вас // Тащусь повсюду наудачу; // Мне дорог день, мне дорог час: // А я в напрасной скуке трачу // Судьбой отсчитанные дни. // И так уж тягостны они. // Я знаю: век уж мой измерен; // Но чтоб продлилась жизнь моя, // Я
утром должен
быть уверен, // Что с вами днем увижусь я…
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли всё; // Она влюблялася в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее
был добрый малый, // В прошедшем веке запоздалый; // Но в книгах не видал вреда; // Он, не читая никогда, // Их почитал пустой игрушкой // И не заботился о том, // Какой у дочки тайный том // Дремал до
утра под подушкой. // Жена ж его
была сама // От Ричардсона без ума.
Но день протек, и нет ответа. // Другой настал: всё нет, как нет. // Бледна как тень, с
утра одета, // Татьяна ждет: когда ж ответ? // Приехал Ольгин обожатель. // «Скажите: где же ваш приятель? — // Ему вопрос хозяйки
был. — // Он что-то нас совсем забыл». // Татьяна, вспыхнув, задрожала. // «Сегодня
быть он обещал, — // Старушке Ленский отвечал, — // Да, видно, почта задержала». — // Татьяна потупила взор, // Как будто слыша злой укор.