Неточные совпадения
Вот
отчего Захар
так любил свой серый сюртук. Может быть, и бакенбардами своими он дорожил потому, что видел в детстве своем много старых слуг с этим старинным, аристократическим украшением.
— Отличный! С большим вкусом сшит, — сказал Илья Ильич, — только
отчего он
такой широкий сзади?
—
Отчего я не встаю-то
так долго? Ведь я вот тут лежал все да думал, как мне выпутаться из беды.
— Дайте-ка табаку! — сказал Тарантьев. — Да у вас простой, не французский?
Так и есть, — сказал он, понюхав, —
отчего не французский? — строго прибавил потом.
Захар умер бы вместо барина, считая это своим неизбежным и природным долгом, и даже не считая ничем, а просто бросился бы на смерть, точно
так же, как собака, которая при встрече с зверем в лесу бросается на него, не рассуждая,
отчего должна броситься она, а не ее господин.
—
Отчего не переехать! Ты
так легко судишь об этом! — говорил Обломов, оборачиваясь с креслами к Захару. — Да ты вникнул ли хорошенько, что значит переехать — а? Верно, не вникнул?
«
Отчего же это я
такой, — почти со слезами спросил себя Обломов и спрятал опять голову под одеяло, — право?»
— Однако… любопытно бы знать…
отчего я…
такой?.. — сказал он опять шепотом. Веки у него закрылись совсем. — Да,
отчего?.. Должно быть… это… оттого… — силился выговорить он и не выговорил.
А другой быстро, без всяких предварительных приготовлений, вскочит обеими ногами с своего ложа, как будто боясь потерять драгоценные минуты, схватит кружку с квасом и, подув на плавающих там мух,
так, чтоб их отнесло к другому краю,
отчего мухи, до тех пор неподвижные, сильно начинают шевелиться, в надежде на улучшение своего положения, промочит горло и потом падает опять на постель, как подстреленный.
В Обломовке верили всему: и оборотням и мертвецам. Расскажут ли им, что копна сена разгуливала по полю, — они не задумаются и поверят; пропустит ли кто-нибудь слух, что вот это не баран, а что-то другое, или что такая-то Марфа или Степанида — ведьма, они будут бояться и барана и Марфы: им и в голову не придет спросить,
отчего баран стал не бараном, а Марфа сделалась ведьмой, да еще накинутся и на того, кто бы вздумал усомниться в этом, —
так сильна вера в чудесное в Обломовке!
— Как, ты и это помнишь, Андрей? Как же! Я мечтал с ними, нашептывал надежды на будущее, развивал планы, мысли и… чувства тоже, тихонько от тебя, чтоб ты на смех не поднял. Там все это и умерло, больше не повторялось никогда! Да и куда делось все —
отчего погасло? Непостижимо! Ведь ни бурь, ни потрясений не было у меня; не терял я ничего; никакое ярмо не тяготит моей совести: она чиста, как стекло; никакой удар не убил во мне самолюбия, а
так, Бог знает
отчего, все пропадает!
Потом… поселиться в Обломовке, знать, что
такое посев и умолот,
отчего бывает мужик беден и богат; ходить в поле, ездить на выборы, на завод, на мельницы, на пристань.
Но она знала,
отчего у него
такое лицо, и внутренне скромно торжествовала, любуясь этим выражением своей силы.
«Нет, она не
такая, она не обманщица, — решил он, — обманщицы не смотрят
таким ласковым взглядом; у них нет
такого искреннего смеха… они все пищат… Но… она, однако ж, не сказала, что любит! — вдруг опять подумал в испуге: это он
так себе растолковал… — А досада
отчего же?.. Господи! в какой я омут попал!»
Отчего вдруг, вследствие каких причин, на лице девушки, еще на той неделе
такой беззаботной, с
таким до смеха наивным лицом, вдруг ляжет строгая мысль? И какая это мысль? О чем? Кажется, все лежит в этой мысли, вся логика, вся умозрительная и опытная философия мужчины, вся система жизни!
Что за причина? Какой ветер вдруг подул на Обломова? Какие облака нанес? И
отчего он поднимает
такое печальное иго? А, кажется, вчера еще он глядел в душу Ольги и видел там светлый мир и светлую судьбу, прочитал свой и ее гороскоп. Что же случилось?
«Какая истина, и как она проста!» — подумал Обломов, но стыдился сказать вслух.
Отчего ж он не сам растолковал ее себе, а женщина, начинающая жить? И как это она скоро! Недавно еще
таким ребенком смотрела.
А Обломов?
Отчего он был нем и неподвижен с нею вчера, нужды нет, что дыхание ее обдавало жаром его щеку, что ее горячие слезы капали ему на руку, что он почти нес ее в объятиях домой, слышал нескромный шепот ее сердца?.. А другой? Другие смотрят
так дерзко…
— Ах, как я рада! Как я рада! — твердила она, улыбаясь и глядя на него. — Я думала, что не увижу тебя сегодня. Мне вчера
такая тоска вдруг сделалась — не знаю
отчего, и я написала. Ты рад?
— Я мечтательница, фантазерка! — говорила она. — Несчастный характер у меня.
Отчего другие,
отчего Сонечка
так счастлива…
Хорошо. А
отчего, когда Обломов сделался болен, она никого не впускала к нему в комнату, устлала ее войлоками и коврами, завесила окна и приходила в ярость — она,
такая добрая и кроткая, если Ваня или Маша чуть вскрикнут или громко засмеются?
Хорошо.
Отчего же, когда Обломов, выздоравливая, всю зиму был мрачен, едва говорил с ней, не заглядывал к ней в комнату, не интересовался, что она делает, не шутил, не смеялся с ней — она похудела, на нее вдруг пал
такой холод,
такая нехоть ко всему: мелет она кофе — и не помнит, что делает, или накладет
такую пропасть цикория, что пить нельзя — и не чувствует, точно языка нет. Не доварит Акулина рыбу, разворчатся братец, уйдут из-за стола: она, точно каменная, будто и не слышит.
Она молча приняла обязанности в отношении к Обломову, выучила физиономию каждой его рубашки, сосчитала протертые пятки на чулках, знала, какой ногой он встает с постели, замечала, когда хочет сесть ячмень на глазу, какого блюда и по скольку съедает он, весел он или скучен, много спал или нет, как будто делала это всю жизнь, не спрашивая себя, зачем, что
такое ей Обломов,
отчего она
так суетится.
Она устремила глаза на озеро, на даль и задумалась
так тихо,
так глубоко, как будто заснула. Она хотела уловить, о чем она думает, что чувствует, и не могла. Мысли неслись
так ровно, как волны, кровь струилась
так плавно в жилах. Она испытывала счастье и не могла определить, где границы, что оно
такое. Она думала,
отчего ей
так тихо, мирно, ненарушимо-хорошо,
отчего ей покойно, между тем…
— Кто же иные? Скажи, ядовитая змея, уязви, ужаль: я, что ли? Ошибаешься. А если хочешь знать правду,
так я и тебя научил любить его и чуть не довел до добра. Без меня ты бы прошла мимо его, не заметив. Я дал тебе понять, что в нем есть и ума не меньше других, только зарыт, задавлен он всякою дрянью и заснул в праздности. Хочешь, я скажу тебе,
отчего он тебе дорог, за что ты еще любишь его?
—
Отчего? Что с тобой? — начал было Штольц. — Ты знаешь меня: я давно задал себе эту задачу и не отступлюсь. До сих пор меня отвлекали разные дела, а теперь я свободен. Ты должен жить с нами, вблизи нас: мы с Ольгой
так решили,
так и будет. Слава Богу, что я застал тебя
таким же, а не хуже. Я не надеялся… Едем же!.. Я готов силой увезти тебя! Надо жить иначе, ты понимаешь как…
— Что ж ты
так скоро воротился?
Отчего не позвал меня туда и его не привел? Пусти меня!
Но
отчего же
так? Ведь она госпожа Обломова, помещица; она могла бы жить отдельно, независимо, ни в ком и ни в чем не нуждаясь? Что ж могло заставить ее взять на себя обузу чужого хозяйства, хлопот о чужих детях, обо всех этих мелочах, на которые женщина обрекает себя или по влечению любви, по святому долгу семейных уз, или из-за куска насущного хлеба? Где же Захар, Анисья, ее слуги по всем правам? Где, наконец, живой залог, оставленный ей мужем, маленький Андрюша? Где ее дети от прежнего мужа?