Неточные совпадения
— Что ж делать? — вот он чем отделывается от меня! —
отвечал Илья Ильич. — Он меня спрашивает! Мне что
за дело? Ты не беспокой меня, а там, как хочешь, так и распорядись, только чтоб не переезжать. Не может постараться для барина!
— Э! Какие выдумки! —
отвечал Тарантьев. — Чтоб я писать стал! Я и в должности третий день не пишу: как сяду, так слеза из левого глаза и начнет бить; видно, надуло, да и голова затекает, как нагнусь… Лентяй ты, лентяй! Пропадешь, брат, Илья Ильич, ни
за копейку!
— А! Ты еще разговаривать? —
отвечал лакей. — Я
за тобой по всему дому бегаю, а ты здесь!
— Тебя бы, может, ухватил и его барин, —
отвечал ему кучер, указывая на Захара, — вишь, у те войлок какой на голове! А
за что он ухватит Захара-то Трофимыча? Голова-то словно тыква… Разве вот
за эти две бороды-то, что на скулах-то, поймает: ну, там есть
за что!..
А что сказать? Сделать суровую мину, посмотреть на него гордо или даже вовсе не посмотреть, а надменно и сухо заметить, что она «никак не ожидала от него такого поступка:
за кого он ее считает, что позволил себе такую дерзость?..». Так Сонечка в мазурке
отвечала какому-то корнету, хотя сама из всех сил хлопотала, чтоб вскружить ему голову.
Бедный Обломов то повторял зады, то бросался в книжные лавки
за новыми увражами и иногда целую ночь не спал, рылся, читал, чтоб утром, будто нечаянно,
отвечать на вчерашний вопрос знанием, вынутым из архива памяти.
Впрочем, Ольга могла только поверхностно наблюдать
за деятельностью своего друга, и то в доступной ей сфере. Весело ли он смотрит, охотно ли ездит всюду, является ли в условный час в рощу, насколько занимает его городская новость, общий разговор. Всего ревнивее следит она, не выпускает ли он из вида главную цель жизни. Если она и спросила его о палате, так затем только, чтоб
отвечать что-нибудь Штольцу о делах его друга.
Что ж
за дело, что не на всякий взгляд ее он
отвечает понятным взглядом, что не то звучит иногда в его голосе, что ей как будто уже звучало однажды, не то во сне, не то наяву… Это воображение, нервы: что слушать их и мудрить?
— Так, — небрежно
отвечала она, — я послала его
за браслетом. Он ушел домой, а я сюда.
— Мне хуже, —
отвечал Обломов, — но я стою этого:
за что ты мучишься?
— А знаешь, что делается в Обломовке? Ты не узнаешь ее! — сказал Штольц. — Я не писал к тебе, потому что ты не
отвечаешь на письма. Мост построен, дом прошлым летом возведен под крышу. Только уж об убранстве внутри ты хлопочи сам, по своему вкусу —
за это не берусь. Хозяйничает новый управляющий, мой человек. Ты видел в ведомости расходы…
Штольц не
отвечал ему. Он соображал: «Брат переехал, хозяйство пошло плохо — и точно оно так: все смотрит голо, бедно, грязно! Что ж хозяйка
за женщина? Обломов хвалит ее! она смотрит
за ним; он говорит о ней с жаром…»
— Филипп говорит, что и на фонаре нет, а вы скажите лучше, что взяли да потеряли, а Филипп будет из своих денежек
отвечать за ваше баловство, — продолжал, все более и более воодушевляясь, раздосадованный лакей.
Неточные совпадения
— Нет, не повалю, —
отвечал Собакевич, — покойник был меня покрепче, — и, вздохнувши, продолжал: — Нет, теперь не те люди; вот хоть и моя жизнь, что
за жизнь? так как-то себе…
Иван Антонович как будто бы и не слыхал и углубился совершенно в бумаги, не
отвечая ничего. Видно было вдруг, что это был уже человек благоразумных лет, не то что молодой болтун и вертопляс. Иван Антонович, казалось, имел уже далеко
за сорок лет; волос на нем был черный, густой; вся середина лица выступала у него вперед и пошла в нос, — словом, это было то лицо, которое называют в общежитье кувшинным рылом.
— Помилуйте, что ж
за приятный разговор?.. Ничтожный человек, и больше ничего, —
отвечал Чичиков.
Манилов
отвечал, что
за Павла Ивановича всегда готов он ручаться, как
за самого себя, что он бы пожертвовал всем своим имением, чтобы иметь сотую долю качеств Павла Ивановича, и отозвался о нем вообще в самых лестных выражениях, присовокупив несколько мыслей насчет дружбы уже с зажмуренными глазами.
Он
отвечал на все пункты даже не заикнувшись, объявил, что Чичиков накупил мертвых душ на несколько тысяч и что он сам продал ему, потому что не видит причины, почему не продать; на вопрос, не шпион ли он и не старается ли что-нибудь разведать, Ноздрев
отвечал, что шпион, что еще в школе, где он с ним вместе учился, его называли фискалом, и что
за это товарищи, а в том числе и он, несколько его поизмяли, так что нужно было потом приставить к одним вискам двести сорок пьявок, — то есть он хотел было сказать сорок, но двести сказалось как-то само собою.