Неточные совпадения
«Увяз, любезный друг, по уши увяз, — думал Обломов, провожая его глазами. —
И слеп,
и глух,
и нем для всего остального в мире. А выйдет в люди, будет со временем ворочать
делами и чинов нахватает… У нас это называется тоже карьерой! А как мало тут человека-то нужно: ума его, воли, чувства — зачем это? Роскошь!
И проживет свой век,
и не пошевелится в нем многое, многое… А между тем работает с двенадцати до пяти в канцелярии, с восьми до двенадцати дома — несчастный!»
Один Захар, обращающийся всю жизнь около своего барина, знал еще подробнее весь его внутренний быт; но он был убежден, что они с барином
дело делают
и живут нормально, как должно,
и что иначе
жить не следует.
Сверх того, Захар
и сплетник. В кухне, в лавочке, на сходках у ворот он каждый
день жалуется, что житья нет, что этакого дурного барина еще
и не слыхано:
и капризен-то он,
и скуп,
и сердит,
и что
не угодишь ему ни в чем, что, словом, лучше умереть, чем
жить у него.
Он шел твердо, бодро;
жил по бюджету, стараясь тратить каждый
день, как каждый рубль, с ежеминутным, никогда
не дремлющим контролем издержанного времени, труда, сил души
и сердца.
Он говорил, что «нормальное назначение человека —
прожить четыре времени года, то есть четыре возраста, без скачков,
и донести сосуд жизни до последнего
дня,
не пролив ни одной капли напрасно,
и что ровное
и медленное горение огня лучше бурных пожаров, какая бы поэзия ни пылала в них».
— Нет, что из дворян делать мастеровых! — сухо перебил Обломов. — Да
и кроме детей, где же вдвоем? Это только так говорится, с женой вдвоем, а в самом-то
деле только женился, тут наползет к тебе каких-то баб в дом. Загляни в любое семейство: родственницы,
не родственницы
и не экономки; если
не живут, так ходят каждый
день кофе пить, обедать… Как же прокормить с тремя стами душ такой пансион?
— Когда
не знаешь, для чего
живешь, так
живешь как-нибудь,
день за
днем; радуешься, что
день прошел, что ночь пришла,
и во сне погрузишь скучный вопрос о том, зачем
жил этот
день, зачем будешь
жить завтра.
Но беззаботность отлетела от него с той минуты, как она в первый раз пела ему. Он уже
жил не прежней жизнью, когда ему все равно было, лежать ли на спине
и смотреть в стену, сидит ли у него Алексеев или он сам сидит у Ивана Герасимовича, в те
дни, когда он
не ждал никого
и ничего ни от
дня, ни от ночи.
— Да, да, — повторял он, — я тоже жду утра,
и мне скучна ночь,
и я завтра пошлю к вам
не за
делом, а чтоб только произнести лишний раз
и услыхать, как раздастся ваше имя, узнать от людей какую-нибудь подробность о вас, позавидовать, что они уж вас видели… Мы думаем, ждем,
живем и надеемся одинаково. Простите, Ольга, мои сомнения: я убеждаюсь, что вы любите меня, как
не любили ни отца, ни тетку, ни…
— А я-то! — задумчиво говорила она. — Я уж
и забыла, как
живут иначе. Когда ты на той неделе надулся
и не был два
дня — помнишь, рассердился! — я вдруг переменилась, стала злая. Бранюсь с Катей, как ты с Захаром; вижу, как она потихоньку плачет,
и мне вовсе
не жаль ее.
Не отвечаю ma tante,
не слышу, что она говорит, ничего
не делаю, никуда
не хочу. А только ты пришел, вдруг совсем другая стала. Кате подарила лиловое платье…
— Ты засыпал бы с каждым
днем все глубже —
не правда ли? А я? Ты видишь, какая я? Я
не состареюсь,
не устану
жить никогда. А с тобой мы стали бы
жить изо
дня в
день, ждать Рождества, потом Масленицы, ездить в гости, танцевать
и не думать ни о чем; ложились бы спать
и благодарили Бога, что
день скоро прошел, а утром просыпались бы с желанием, чтоб сегодня походило на вчера… вот наше будущее — да? Разве это жизнь? Я зачахну, умру… за что, Илья? Будешь ли ты счастлив…
Иногда выражала она желание сама видеть
и узнать, что видел
и узнал он.
И он повторял свою работу: ехал с ней смотреть здание, место, машину, читать старое событие на стенах, на камнях. Мало-помалу, незаметно, он привык при ней вслух думать, чувствовать,
и вдруг однажды, строго поверив себя, узнал, что он начал
жить не один, а вдвоем,
и что
живет этой жизнью со
дня приезда Ольги.
Штольц уехал в тот же
день, а вечером к Обломову явился Тарантьев. Он
не утерпел, чтобы
не обругать его хорошенько за кума. Он
не взял одного в расчет: что Обломов, в обществе Ильинских, отвык от подобных ему явлений
и что апатия
и снисхождение к грубости
и наглости заменились отвращением. Это бы уж обнаружилось давно
и даже проявилось отчасти, когда Обломов
жил еще на даче, но с тех пор Тарантьев посещал его реже
и притом бывал при других
и столкновений между ними
не было.
— Подумаешь, — сказал он, — что мы
живем в то время, когда
не было почт, когда люди, разъехавшись в разные стороны, считали друг друга погибшими
и в самом
деле пропадали без вести.
Илья Ильич
жил как будто в золотой рамке жизни, в которой, точно в диораме, только менялись обычные фазисы
дня и ночи
и времен года; других перемен, особенно крупных случайностей, возмущающих со
дна жизни весь осадок, часто горький
и мутный,
не бывало.
Живи он с одним Захаром, он мог бы телеграфировать рукой до утра
и, наконец, умереть, о чем узнали бы на другой
день, но глаз хозяйки светил над ним, как око провидения: ей
не нужно было ума, а только догадка сердца, что Илья Ильич что-то
не в себе.
— Отчего? Что с тобой? — начал было Штольц. — Ты знаешь меня: я давно задал себе эту задачу
и не отступлюсь. До сих пор меня отвлекали разные
дела, а теперь я свободен. Ты должен
жить с нами, вблизи нас: мы с Ольгой так решили, так
и будет. Слава Богу, что я застал тебя таким же, а
не хуже. Я
не надеялся… Едем же!.. Я готов силой увезти тебя! Надо
жить иначе, ты понимаешь как…
Неточные совпадения
Кто
жил и мыслил, тот
не может // В душе
не презирать людей; // Кто чувствовал, того тревожит // Призрак невозвратимых
дней: // Тому уж нет очарований, // Того змия воспоминаний, // Того раскаянье грызет. // Всё это часто придает // Большую прелесть разговору. // Сперва Онегина язык // Меня смущал; но я привык // К его язвительному спору, //
И к шутке, с желчью пополам, //
И злости мрачных эпиграмм.
Видно было, что хозяин приходил в дом только отдохнуть, а
не то чтобы
жить в нем; что для обдумыванья своих планов
и мыслей ему
не надобно было кабинета с пружинными креслами
и всякими покойными удобствами
и что жизнь его заключалась
не в очаровательных грезах у пылающего камина, но прямо в
деле.
— Все это хорошо, только, уж как хотите, мы вас
не выпустим так рано. Крепости будут совершены сегодня, а вы все-таки с нами
поживите. Вот я сейчас отдам приказ, — сказал он
и отворил дверь в канцелярскую комнату, всю наполненную чиновниками, которые уподобились трудолюбивым пчелам, рассыпавшимся по сотам, если только соты можно уподобить канцелярским
делам: — Иван Антонович здесь?
И, может быть, я завтра умру!..
и не останется на земле ни одного существа, которое бы поняло меня совершенно. Одни почитают меня хуже, другие лучше, чем я в самом
деле… Одни скажут: он был добрый малый, другие — мерзавец.
И то
и другое будет ложно. После этого стоит ли труда
жить? а все
живешь — из любопытства: ожидаешь чего-то нового… Смешно
и досадно!
Мне объявили, что я должен
прожить тут еще три
дни, ибо «оказия» из Екатеринограда еще
не пришла
и, следовательно, отправиться обратно
не может.