Неточные совпадения
Цвет лица у Ильи Ильича
не был ни румяный, ни смуглый, ни положительно бледный, а безразличный или казался таким, может быть, потому,
что Обломов как-то обрюзг
не по летам: от недостатка ли движения или воздуха, а может быть, того и другого. Вообще же тело его, судя по матовому, чересчур белому цвету шеи,
маленьких пухлых рук, мягких плеч, казалось слишком изнеженным для мужчины.
—
Что еще это! Вон Пересветов прибавочные получает, а дела-то
меньше моего делает и
не смыслит ничего. Ну, конечно, он
не имеет такой репутации. Меня очень ценят, — скромно прибавил он, потупя глаза, — министр недавно выразился про меня,
что я «украшение министерства».
Он задумчиво сидел в креслах, в своей лениво-красивой позе,
не замечая,
что вокруг него делалось,
не слушая,
что говорилось. Он с любовью рассматривал и гладил свои
маленькие, белые руки.
— Врешь, переедешь! — сказал Тарантьев. — Ты рассуди,
что тебе ведь это вдвое
меньше станет: на одной квартире пятьсот рублей выгадаешь. Стол у тебя будет вдвое лучше и чище; ни кухарка, ни Захар воровать
не будут…
— А ты напиши тут,
что нужно, — продолжал Тарантьев, — да
не забудь написать губернатору,
что у тебя двенадцать человек детей, «мал мала
меньше». А в пять часов чтоб суп был на столе! Да
что ты
не велел пирога сделать?
Захар
не выдержал: слово благодетельствует доконало его! Он начал мигать чаще и чаще.
Чем меньше понимал он,
что говорил ему в патетической речи Илья Ильич, тем грустнее становилось ему.
— Нет, разве
маленькое мщение, и то, ей-богу, неумышленное, за то,
что у вас
не нашлось даже комплимента для меня.
Обломов боялся, чтоб и ему
не пришлось идти по мосткам на ту сторону, спрятался от Никиты, написав в ответ,
что у него сделалась
маленькая опухоль в горле,
что он
не решается еще выходить со двора и
что «жестокая судьба лишает его счастья еще несколько дней видеть ненаглядную Ольгу».
— Кто же иные? Скажи, ядовитая змея, уязви, ужаль: я,
что ли? Ошибаешься. А если хочешь знать правду, так я и тебя научил любить его и чуть
не довел до добра. Без меня ты бы прошла мимо его,
не заметив. Я дал тебе понять,
что в нем есть и ума
не меньше других, только зарыт, задавлен он всякою дрянью и заснул в праздности. Хочешь, я скажу тебе, отчего он тебе дорог, за
что ты еще любишь его?
На полу стояли кадки масла, большие крытые корчаги с сметаной, корзины с яйцами — и чего-чего
не было! Надо перо другого Гомера, чтоб исчислить с полнотой и подробностью все,
что скоплено было во всех углах, на всех полках этого
маленького ковчега домашней жизни.
Но отчего же так? Ведь она госпожа Обломова, помещица; она могла бы жить отдельно, независимо, ни в ком и ни в
чем не нуждаясь?
Что ж могло заставить ее взять на себя обузу чужого хозяйства, хлопот о чужих детях, обо всех этих мелочах, на которые женщина обрекает себя или по влечению любви, по святому долгу семейных уз, или из-за куска насущного хлеба? Где же Захар, Анисья, ее слуги по всем правам? Где, наконец, живой залог, оставленный ей мужем,
маленький Андрюша? Где ее дети от прежнего мужа?
— Те
что? Такие же замарашки, как я сама, — небрежно говорила она, — они родились в черном теле, а этот, — прибавляла она почти с уважением об Андрюше и с некоторою если
не робостью, то осторожностью лаская его, — этот — барчонок! Вон он какой беленький, точно наливной; какие
маленькие ручки и ножки, а волоски как шелк. Весь в покойника!
Вопрос следующий: как она-то могла, она сама, уже бывшая полгода в браке, да еще придавленная всеми понятиями о законности брака, придавленная, как бессильная муха, она, уважавшая своего Макара Ивановича
не меньше чем какого-то Бога, как она-то могла, в какие-нибудь две недели, дойти до такого греха?
Неточные совпадения
Чем меньше женщину мы любим, // Тем легче нравимся мы ей // И тем ее вернее губим // Средь обольстительных сетей. // Разврат, бывало, хладнокровный // Наукой славился любовной, // Сам о себе везде трубя // И наслаждаясь
не любя. // Но эта важная забава // Достойна старых обезьян // Хваленых дедовских времян: // Ловласов обветшала слава // Со славой красных каблуков // И величавых париков.
«Мой секундант? — сказал Евгений, — // Вот он: мой друг, monsieur Guillot. // Я
не предвижу возражений // На представление мое; // Хоть человек он неизвестный, // Но уж, конечно,
малый честный». // Зарецкий губу закусил. // Онегин Ленского спросил: // «
Что ж, начинать?» — «Начнем, пожалуй», — // Сказал Владимир. И пошли // За мельницу. Пока вдали // Зарецкий наш и честный
малый // Вступили в важный договор, // Враги стоят, потупя взор.
Прости ж и ты, мой спутник странный, // И ты, мой верный идеал, // И ты, живой и постоянный, // Хоть
малый труд. Я с вами знал // Всё,
что завидно для поэта: // Забвенье жизни в бурях света, // Беседу сладкую друзей. // Промчалось много, много дней // С тех пор, как юная Татьяна // И с ней Онегин в смутном сне // Явилися впервые мне — // И даль свободного романа // Я сквозь магический кристалл // Еще
не ясно различал.
Все было у них придумано и предусмотрено с необыкновенною осмотрительностию; шея, плечи были открыты именно настолько, насколько нужно, и никак
не дальше; каждая обнажила свои владения до тех пор, пока чувствовала по собственному убеждению,
что они способны погубить человека; остальное все было припрятано с необыкновенным вкусом: или какой-нибудь легонький галстучек из ленты, или шарф легче пирожного, известного под именем «поцелуя», эфирно обнимал шею, или выпущены были из-за плеч, из-под платья,
маленькие зубчатые стенки из тонкого батиста, известные под именем «скромностей».
— И такой скверный анекдот,
что сена хоть бы клок в целом хозяйстве! — продолжал Плюшкин. — Да и в самом деле, как прибережешь его? землишка
маленькая, мужик ленив, работать
не любит, думает, как бы в кабак… того и гляди, пойдешь на старости лет по миру!