Неточные совпадения
—
Велел задержать награду, пока
не отыщется. Дело важное: «о взысканиях». Директор думает, — почти шепотом прибавил Судьбинский, —
что он потерял его… нарочно.
Но все это ни к
чему не повело. Из Михея
не выработался делец и крючкотворец, хотя все старания отца и клонились к этому и, конечно, увенчались бы успехом, если б судьба
не разрушила замыслов старика. Михей действительно усвоил себе всю теорию отцовских бесед, оставалось только применить ее к делу, но за смертью отца он
не успел поступить в суд и был увезен в Петербург каким-то благодетелем, который нашел ему место писца в одном департаменте, да потом и забыл о нем.
Тарантьев делал много шума, выводил Обломова из неподвижности и скуки. Он кричал, спорил и составлял род какого-то спектакля, избавляя ленивого барина самого от необходимости говорить и делать. В комнату, где царствовал сон и покой, Тарантьев приносил жизнь, движение, а иногда и
вести извне. Обломов мог слушать, смотреть,
не шевеля пальцем, на что-то бойкое, движущееся и говорящее перед ним. Кроме того, он еще имел простодушие верить,
что Тарантьев в самом деле способен посоветовать ему что-нибудь путное.
— Ну, я пойду, — сказал Тарантьев, надевая шляпу, — а к пяти часам буду: мне надо кое-куда зайти: обещали место в питейной конторе, так
велели понаведаться… Да вот
что, Илья Ильич:
не наймешь ли ты коляску сегодня, в Екатерингоф ехать? И меня бы взял.
— А ты напиши тут,
что нужно, — продолжал Тарантьев, — да
не забудь написать губернатору,
что у тебя двенадцать человек детей, «мал мала меньше». А в пять часов чтоб суп был на столе! Да
что ты
не велел пирога сделать?
Впрочем, он никогда
не отдавался в плен красавицам, никогда
не был их рабом, даже очень прилежным поклонником, уже и потому,
что к сближению с женщинами
ведут большие хлопоты. Обломов больше ограничивался поклонением издали, на почтительном расстоянии.
Мальчишки первые заметили его и с ужасом прибежали в деревню с
вестью о каком-то страшном змее или оборотне, который лежит в канаве, прибавив,
что он погнался за ними и чуть
не съел Кузьку.
Они
вели счет времени по праздникам, по временам года, по разным семейным и домашним случаям,
не ссылаясь никогда ни на месяцы, ни на числа. Может быть, это происходило частью и оттого,
что, кроме самого Обломова, прочие всё путали и названия месяцев, и порядок чисел.
—
Что я-то виноват? — сказал дворник. — По мне, живи себе хоть век; нешто я тут хозяин? Мне
велят… Кабы я был хозяин, а то я
не хозяин…
Когда он подрос, отец сажал его с собой на рессорную тележку, давал вожжи и
велел везти на фабрику, потом в поля, потом в город, к купцам, в присутственные места, потом посмотреть какую-нибудь глину, которую возьмет на палец, понюхает, иногда лизнет, и сыну даст понюхать, и объяснит, какая она, на
что годится.
Не то так отправятся посмотреть, как добывают поташ или деготь, топят сало.
Это происходило частью от характера Марьи Михайловны, тетки Ольги, частью от совершенного недостатка всякого повода для обеих —
вести себя иначе. Тетке
не приходило в голову требовать от Ольги что-нибудь такое,
что б резко противоречило ее желаниям; Ольге
не приснилось бы во сне
не исполнить желания тетки,
не последовать ее совету.
— Мы было хотели, да братец
не велят, — живо перебила она и уж совсем смело взглянула на Обломова, — «Бог знает,
что у него там в столах да в шкапах… — сказали они, — после пропадет — к нам привяжутся…» — Она остановилась и усмехнулась.
Иногда придет к нему Маша, хозяйская девочка, от маменьки, сказать,
что грузди или рыжики продают:
не велит ли он взять кадочку для себя, или зазовет он к себе Ваню, ее сына, спрашивает,
что он выучил, заставит прочесть или написать и посмотрит, хорошо ли он пишет и читает.
«Заложили серебро? И у них денег нет!» — подумал Обломов, с ужасом
поводя глазами по стенам и останавливая их на носу Анисьи, потому
что на другом остановить их было
не на
чем. Она как будто и говорила все это
не ртом, а носом.
— Да, да, милая Ольга, — говорил он, пожимая ей обе руки, — и тем строже нам надо быть, тем осмотрительнее на каждом шагу. Я хочу с гордостью
вести тебя под руку по этой самой аллее, всенародно, а
не тайком, чтоб взгляды склонялись перед тобой с уважением, а
не устремлялись на тебя смело и лукаво, чтоб ни в чьей голове
не смело родиться подозрение,
что ты, гордая девушка, могла, очертя голову, забыв стыд и воспитание, увлечься и нарушить долг…
— А
не боялся,
что я
не спала ночь, Бог знает
что передумала и чуть
не слегла в постель? — сказала она,
поводя по нем испытующим взглядом.
Она понимала,
что если она до сих пор могла укрываться от зоркого взгляда Штольца и
вести удачно войну, то этим обязана была вовсе
не своей силе, как в борьбе с Обломовым, а только упорному молчанию Штольца, его скрытому поведению. Но в открытом поле перевес был
не на ее стороне, и потому вопросом: «как я могу знать?» она хотела только выиграть вершок пространства и минуту времени, чтоб неприятель яснее обнаружил свой замысел.
«Законное дело» братца удалось сверх ожидания. При первом намеке Тарантьева на скандалезное дело Илья Ильич вспыхнул и сконфузился; потом пошли на мировую, потом выпили все трое, и Обломов подписал заемное письмо, сроком на четыре года; а через месяц Агафья Матвеевна подписала такое же письмо на имя братца,
не подозревая,
что такое и зачем она подписывает. Братец сказали,
что это нужная бумага по дому, и
велели написать: «К сему заемному письму такая-то (чин, имя и фамилия) руку приложила».
— Сыру швейцарского
велите фунт взять! — командовал он,
не зная о средствах Агафьи Матвеевны, — и больше ничего! Я извинюсь, скажу,
что не ждали… Да если б можно бульон какой-нибудь.
— Узнай,
что я и откуда? — спросил Штольц, — до тебя ведь здесь
не доходят
вести из живого мира?
Останови он тогда внимание на ней, он бы сообразил,
что она идет почти одна своей дорогой, оберегаемая поверхностным надзором тетки от крайностей, но
что не тяготеют над ней, многочисленной опекой, авторитеты семи нянек, бабушек, теток с преданиями рода, фамилии, сословия, устаревших нравов, обычаев, сентенций;
что не ведут ее насильно по избитой дорожке,
что она идет по новой тропе, по которой ей приходилось пробивать свою колею собственным умом, взглядом, чувством.
— Подумаешь, — сказал он, —
что мы живем в то время, когда
не было почт, когда люди, разъехавшись в разные стороны, считали друг друга погибшими и в самом деле пропадали без
вести.
— Сама ходила, смотрела, Илья Ильич,
не было хорошей говядины! Зато вам кисель из вишневого сиропа
велела сделать: знаю,
что вы охотник, — добавила она, обращаясь к Алексееву.
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать //
Велели звать, и нет причины // Тебе на зов
не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну,
что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
«Ну,
что соседки?
Что Татьяна? //
Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться
велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи,
что за грудь! //
Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу
не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Не мадригалы Ленский пишет // В альбоме Ольги молодой; // Его перо любовью дышит, //
Не хладно блещет остротой; //
Что ни заметит, ни услышит // Об Ольге, он про то и пишет: // И полны истины живой // Текут элегии рекой. // Так ты, Языков вдохновенный, // В порывах сердца своего, // Поешь бог ведает кого, // И свод элегий драгоценный // Представит некогда тебе // Всю
повесть о твоей судьбе.
Собакевича знаешь?» — спросил он и тут же услышал,
что старуха знает
не только Собакевича, но и Манилова, и
что Манилов будет поделикатней Собакевича:
велит тотчас сварить курицу, спросит и телятинки; коли есть баранья печенка, то и бараньей печенки спросит, и всего только
что попробует, а Собакевич одного чего-нибудь спросит, да уж зато всё съест, даже и подбавки потребует за ту же цену.
Ноздрев, возвратившись,
повел гостей осматривать все,
что ни было у него на деревне, и в два часа с небольшим показал решительно все, так
что ничего уж больше
не осталось показывать.