Неточные совпадения
Все ахнули и начали упрекать друг друга в том,
как это давно в голову
не пришло: одному — напомнить, другому —
велеть поправить, третьему — поправить.
Когда он подрос, отец сажал его с собой на рессорную тележку, давал вожжи и
велел везти на фабрику, потом в поля, потом в город, к купцам, в присутственные места, потом посмотреть какую-нибудь глину, которую возьмет на палец, понюхает, иногда лизнет, и сыну даст понюхать, и объяснит,
какая она, на что годится.
Не то так отправятся посмотреть,
как добывают поташ или деготь, топят сало.
Он в лицах проходит историю славных времен, битв, имен; читает там
повесть о старине,
не такую,
какую рассказывал ему сто раз, поплевывая, за трубкой, отец о жизни в Саксонии, между брюквой и картофелем, между рынком и огородом…
—
Не брани меня, Андрей, а лучше в самом деле помоги! — начал он со вздохом. — Я сам мучусь этим; и если б ты посмотрел и послушал меня вот хоть бы сегодня,
как я сам копаю себе могилу и оплакиваю себя, у тебя бы упрек
не сошел с языка. Все знаю, все понимаю, но силы и воли нет. Дай мне своей воли и ума и
веди меня куда хочешь. За тобой я, может быть, пойду, а один
не сдвинусь с места. Ты правду говоришь: «Теперь или никогда больше». Еще год — поздно будет!
«Живи,
как Бог
велит, а
не как хочется — правило мудрое, но…» И он задумался.
Зато Обломов был прав на деле: ни одного пятна, упрека в холодном, бездушном цинизме, без увлечения и без борьбы,
не лежало на его совести. Он
не мог слушать ежедневных рассказов о том,
как один переменил лошадей, мебель, а тот — женщину… и
какие издержки
повели за собой перемены…
Но женитьба, свадьба — все-таки это поэзия жизни, это готовый, распустившийся цветок. Он представил себе,
как он
ведет Ольгу к алтарю: она — с померанцевой веткой на голове, с длинным покрывалом. В толпе шепот удивления. Она стыдливо, с тихо волнующейся грудью, с своей горделиво и грациозно наклоненной головой, подает ему руку и
не знает,
как ей глядеть на всех. То улыбка блеснет у ней, то слезы явятся, то складка над бровью заиграет какой-то мыслью.
Потом он примется за сигару и слушает внимательно,
как тяжело кудахтает наседка,
как пищат цыплята,
как трещат канарейки и чижи. Он
не велел убирать их: «Деревню напоминают, Обломовку», — сказал он.
«Заложили серебро? И у них денег нет!» — подумал Обломов, с ужасом
поводя глазами по стенам и останавливая их на носу Анисьи, потому что на другом остановить их было
не на чем. Она
как будто и говорила все это
не ртом, а носом.
Она надела белое платье, скрыла под кружевами подаренный им браслет, причесалась,
как он любит; накануне
велела настроить фортепьяно и утром попробовала спеть Casta diva. И голос так звучен,
как не был с дачи. Потом стала ждать.
Она понимала, что если она до сих пор могла укрываться от зоркого взгляда Штольца и
вести удачно войну, то этим обязана была вовсе
не своей силе,
как в борьбе с Обломовым, а только упорному молчанию Штольца, его скрытому поведению. Но в открытом поле перевес был
не на ее стороне, и потому вопросом: «
как я могу знать?» она хотела только выиграть вершок пространства и минуту времени, чтоб неприятель яснее обнаружил свой замысел.
Как вдруг глубоко окунулась она в треволнения жизни и
как познала ее счастливые и несчастные дни! Но она любила эту жизнь: несмотря на всю горечь своих слез и забот, она
не променяла бы ее на прежнее, тихое теченье, когда она
не знала Обломова, когда с достоинством господствовала среди наполненных, трещавших и шипевших кастрюль, сковород и горшков,
повелевала Акулиной, дворником.
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать //
Велели звать, и нет причины // Тебе на зов
не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «
Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Привычка усладила горе, //
Не отразимое ничем; // Открытие большое вскоре // Ее утешило совсем: // Она меж делом и досугом // Открыла тайну,
как супругом // Самодержавно управлять, // И всё тогда пошло на стать. // Она езжала по работам, // Солила на зиму грибы, //
Вела расходы, брила лбы, // Ходила в баню по субботам, // Служанок била осердясь — // Всё это мужа
не спросясь.
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться
велели. // Ах, милый,
как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу
не покажешь. // Да вот…
какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Мечтам и годам нет возврата; //
Не обновлю души моей… // Я вас люблю любовью брата // И, может быть, еще нежней. // Послушайте ж меня без гнева: // Сменит
не раз младая дева // Мечтами легкие мечты; // Так деревцо свои листы // Меняет с каждою весною. // Так, видно, небом суждено. // Полюбите вы снова: но… // Учитесь властвовать собою: //
Не всякий вас,
как я, поймет; // К беде неопытность
ведет».
Буянов, братец мой задорный, // К герою нашему подвел // Татьяну с Ольгою; проворно // Онегин с Ольгою пошел; //
Ведет ее, скользя небрежно, // И, наклонясь, ей шепчет нежно // Какой-то пошлый мадригал // И руку жмет — и запылал // В ее лице самолюбивом // Румянец ярче. Ленский мой // Всё видел: вспыхнул, сам
не свой; // В негодовании ревнивом // Поэт конца мазурки ждет // И в котильон ее зовет.