Неточные совпадения
— Ну, оставим это! — прервал
его Илья Ильич. — Ты иди с Богом,
куда хотел, а я вот с Иваном Алексеевичем напишу все эти письма да постараюсь поскорей набросать на бумагу план-то свой:
уж кстати заодно делать…
Еще более призадумался Обломов, когда замелькали у
него в глазах пакеты с надписью нужное и весьма нужное, когда
его заставляли делать разные справки, выписки, рыться в делах, писать тетради в два пальца толщиной, которые, точно на смех, называли записками; притом всё требовали скоро, все куда-то торопились, ни на чем не останавливались: не успеют спустить с рук одно дело, как
уж опять с яростью хватаются за другое, как будто в
нем вся сила и есть, и, кончив, забудут
его и кидаются на третье — и конца этому никогда нет!
Уже легкое, приятное онемение пробежало по членам
его и начало чуть-чуть туманить сном
его чувства, как первые, робкие морозцы туманят поверхность вод; еще минута — и сознание улетело бы Бог весть
куда, но вдруг Илья Ильич очнулся и открыл глаза.
«Ведь и я бы мог все это… — думалось
ему, — ведь я умею, кажется, и писать; писывал, бывало, не то что письма, и помудренее этого!
Куда же все это делось? И переехать что за штука? Стоит захотеть! „Другой“ и халата никогда не надевает, — прибавилось еще к характеристике другого; — „другой“… — тут
он зевнул… — почти не спит… „другой“ тешится жизнью, везде бывает, все видит, до всего
ему дело… А я! я… не „другой“!» —
уже с грустью сказал
он и впал в глубокую думу.
Он даже высвободил голову из-под одеяла.
Хотя было
уже не рано, но
они успели заехать куда-то по делам, потом Штольц захватил с собой обедать одного золотопромышленника, потом поехали к этому последнему на дачу пить чай, застали большое общество, и Обломов из совершенного уединения вдруг очутился в толпе людей. Воротились
они домой к поздней ночи.
Нет, не отделяет в уме ни копейки, а отделит разве столько-то четвертей ржи, овса, гречихи, да того-сего, да с скотного двора телят, поросят, гусей, да меду с ульев, да гороху, моркови, грибов, да всего, чтоб к Рождеству послать столько-то четвертей родне, «седьмой воде на киселе», за сто верст,
куда уж он посылает десять лет этот оброк, столько-то в год какому-то бедному чиновнику, который женился на сиротке, оставшейся после погорелого соседа, взятой еще отцом в дом и там воспитанной.
Дождется он, что поведут ее с другим под честный венец, бают среди челядинцев строгановских, что жених есть на Москве у молодой хозяюшки, боярин статный, богатый, у царя в милости.
Куда уж ему, Ермаку, душегубу, разбойнику, идти супротив боярина, может ли что, кроме страха, питать к нему девушка? Нет, не честный венец с ней ему готовится, а два столба с перекладиной да петля пеньковая. Вздернут его, сердечного, на просторе он и заболтается.
Неточные совпадения
В красавиц
он уж не влюблялся, // А волочился как-нибудь; // Откажут — мигом утешался; // Изменят — рад был отдохнуть. //
Он их искал без упоенья, // А оставлял без сожаленья, // Чуть помня
их любовь и злость. // Так точно равнодушный гость // На вист вечерний приезжает, // Садится; кончилась игра: //
Он уезжает со двора, // Спокойно дома засыпает // И сам не знает поутру, //
Куда поедет ввечеру.
«Не влюблена ль она?» — «В кого же? // Буянов сватался: отказ. // Ивану Петушкову — тоже. // Гусар Пыхтин гостил у нас; //
Уж как
он Танею прельщался, // Как мелким бесом рассыпался! // Я думала: пойдет авось; //
Куда! и снова дело врозь». — // «Что ж, матушка? за чем же стало? // В Москву, на ярманку невест! // Там, слышно, много праздных мест» — // «Ох, мой отец! доходу мало». — // «Довольно для одной зимы, // Не то
уж дам хоть я взаймы».
Дни мчались: в воздухе нагретом //
Уж разрешалася зима; // И
он не сделался поэтом, // Не умер, не сошел с ума. // Весна живит
его: впервые // Свои покои запертые, // Где зимовал
он, как сурок, // Двойные окна, камелек //
Он ясным утром оставляет, // Несется вдоль Невы в санях. // На синих, иссеченных льдах // Играет солнце; грязно тает // На улицах разрытый снег. //
Куда по
нем свой быстрый бег
Наверное, впрочем, неизвестно, хотя в показаниях крестьяне выразились прямо, что земская полиция был-де блудлив, как кошка, и что
уже не раз
они его оберегали и один раз даже выгнали нагишом из какой-то избы,
куда он было забрался.
Уездный чиновник пройди мимо — я
уже и задумывался:
куда он идет, на вечер ли к какому-нибудь своему брату или прямо к себе домой, чтобы, посидевши с полчаса на крыльце, пока не совсем еще сгустились сумерки, сесть за ранний ужин с матушкой, с женой, с сестрой жены и всей семьей, и о чем будет веден разговор у
них в то время, когда дворовая девка в монистах или мальчик в толстой куртке принесет
уже после супа сальную свечу в долговечном домашнем подсвечнике.