Неточные совпадения
— Где платок? Нету платка! — говорил Захар, разводя руками и озираясь во
все углы. — Да вон он, — вдруг сердито захрипел он, — под вами! Вон
конец торчит. Сами лежите на нем, а спрашиваете платка!
Точно ребенок: там недоглядит, тут не знает каких-нибудь пустяков, там опоздает и кончит тем, что бросит дело на половине или примется за него с
конца и так
все изгадит, что и поправить никак нельзя, да еще он же потом и браниться станет.
— Этому старому псу, — продолжал Тарантьев, — ни о чем и подумать не придется: на
всем готовом будешь жить. Что тут размышлять? Переезжай, да и
конец…
Еще более призадумался Обломов, когда замелькали у него в глазах пакеты с надписью нужное и весьма нужное, когда его заставляли делать разные справки, выписки, рыться в делах, писать тетради в два пальца толщиной, которые, точно на смех, называли записками; притом
всё требовали скоро,
все куда-то торопились, ни на чем не останавливались: не успеют спустить с рук одно дело, как уж опять с яростью хватаются за другое, как будто в нем
вся сила и есть, и, кончив, забудут его и кидаются на третье — и
конца этому никогда нет!
Между тем он учился, как и другие, как
все, то есть до пятнадцати лет в пансионе; потом старики Обломовы, после долгой борьбы, решились послать Илюшу в Москву, где он волей-неволей проследил курс наук до
конца.
Не дай Бог, когда Захар воспламенится усердием угодить барину и вздумает
все убрать, вычистить, установить, живо, разом привести в порядок! Бедам и убыткам не бывает
конца: едва ли неприятельский солдат, ворвавшись в дом, нанесет столько вреда. Начиналась ломка, паденье разных вещей, битье посуды, опрокидыванье стульев; кончалось тем, что надо было его выгнать из комнаты, или он сам уходил с бранью и с проклятиями.
— То-то же! — сказал Илья Ильич. — Переехал — к вечеру, кажется бы, и
конец хлопотам: нет, еще провозишься недели две. Кажется,
все расставлено… смотришь, что-нибудь да осталось; шторы привесить, картинки приколотить — душу
всю вытянет, жить не захочется… А издержек, издержек…
Сказка не над одними детьми в Обломовке, но и над взрослыми до
конца жизни сохраняет свою власть.
Все в доме и в деревне, начиная от барина, жены его и до дюжего кузнеца Тараса, —
все трепещут чего-то в темный вечер: всякое дерево превращается тогда в великана, всякий куст — в вертеп разбойников.
—
Все путаю! — сказал Илья Иванович. — Где тут упомнить: то сбоку нос чешется, то с
конца, то брови…
Остаться — значит надевать рубашку наизнанку, слушать прыганье Захаровых ног с лежанки, обедать с Тарантьевым, меньше думать обо
всем, не дочитать до
конца путешествия в Африку, состареться мирно на квартире у кумы Тарантьева…
Что касается Обломова, он дальше парка никуда бы не тронулся, да Ольга
все придумывает, и лишь только он на приглашение куда-нибудь поехать замнется ответом, наверное поездка предпринималась. И тогда не было
конца улыбкам Ольги. На пять верст кругом дачи не было пригорка, на который бы он ни влезал по нескольку раз.
Хитрость —
все равно что мелкая монета, на которую не купишь многого. Как мелкой монетой можно прожить час, два, так хитростью можно там прикрыть что-нибудь, тут обмануть, переиначить, а ее не хватит обозреть далекий горизонт, свести начало и
конец крупного, главного события.
Братец вошел на цыпочках и отвечал троекратным поклоном на приветствие Обломова. Вицмундир на нем был застегнут на
все пуговицы, так что нельзя было узнать, есть ли на нем белье или нет; галстук завязан простым узлом, и
концы спрятаны вниз.
И они почти побежали по аллее до
конца сада, не говоря ни слова, Обломов, оглядываясь беспокойно во
все стороны, а она, совсем склонив голову вниз и закрывшись вуалью.
Да, да, она ни за что не скажет ему, выдержит до
конца; пусть он съездит туда, пусть пошевелится, оживет —
все для нее, во имя будущего счастья!
Она мучилась и задумывалась, как она выйдет из этого положения, и не видала никакой цели,
конца. Впереди был только страх его разочарования и вечной разлуки. Иногда приходило ей в голову открыть ему
все, чтоб кончить разом и свою и его борьбу, да дух захватывало, лишь только она задумает это. Ей было стыдно, больно.
Природа говорила
все одно и то же; в ней видела она непрерывное, но однообразное течение жизни, без начала, без
конца.
Неточные совпадения
Буянов, братец мой задорный, // К герою нашему подвел // Татьяну с Ольгою; проворно // Онегин с Ольгою пошел; // Ведет ее, скользя небрежно, // И, наклонясь, ей шепчет нежно // Какой-то пошлый мадригал // И руку жмет — и запылал // В ее лице самолюбивом // Румянец ярче. Ленский мой //
Всё видел: вспыхнул, сам не свой; // В негодовании ревнивом // Поэт
конца мазурки ждет // И в котильон ее зовет.
Конечно, вы не раз видали // Уездной барышни альбом, // Что
все подружки измарали // С
конца, с начала и кругом. // Сюда, назло правописанью, // Стихи без меры, по преданью, // В знак дружбы верной внесены, // Уменьшены, продолжены. // На первом листике встречаешь // Qu’écrirez-vous sur ces tablettes; // И подпись: t. á. v. Annette; // А на последнем прочитаешь: // «Кто любит более тебя, // Пусть пишет далее меня».
— Но позвольте, — сказал наконец Чичиков, изумленный таким обильным наводнением речей, которым, казалось, и
конца не было, — зачем вы исчисляете
все их качества, ведь в них толку теперь нет никакого, ведь это
всё народ мертвый. Мертвым телом хоть забор подпирай, говорит пословица.
Но в продолжение того, как он сидел в жестких своих креслах, тревожимый мыслями и бессонницей, угощая усердно Ноздрева и
всю родню его, и перед ним теплилась сальная свечка, которой светильня давно уже накрылась нагоревшею черною шапкою, ежеминутно грозя погаснуть, и глядела ему в окна слепая, темная ночь, готовая посинеть от приближавшегося рассвета, и пересвистывались вдали отдаленные петухи, и в совершенно заснувшем городе, может быть, плелась где-нибудь фризовая шинель, горемыка неизвестно какого класса и чина, знающая одну только (увы!) слишком протертую русским забубенным народом дорогу, — в это время на другом
конце города происходило событие, которое готовилось увеличить неприятность положения нашего героя.
— Нет, барин, нигде не видно! — После чего Селифан, помахивая кнутом, затянул песню не песню, но что-то такое длинное, чему и
конца не было. Туда
все вошло:
все ободрительные и побудительные крики, которыми потчевают лошадей по
всей России от одного
конца до другого; прилагательные
всех родов без дальнейшего разбора, как что первое попалось на язык. Таким образом дошло до того, что он начал называть их наконец секретарями.