Неточные совпадения
— Здравствуй, Илья Ильич. Давно собирался к тебе, —
говорил гость, — да ведь ты знаешь,
какая у нас дьявольская служба! Вон, посмотри, целый чемодан везу к докладу; и теперь, если там спросят что-нибудь, велел курьеру скакать сюда.
Ни минуты нельзя располагать собой.
— Оттреплет этакий барин! —
говорил Захар. — Такая добрая душа; да это золото — а не барин, дай Бог ему здоровья! Я у него
как в царствии небесном:
ни нужды никакой не знаю, отроду дураком не назвал; живу в добре, в покое, ем с его стола, уйду, куда хочу, — вот что!.. А в деревне у меня особый дом, особый огород, отсыпной хлеб; мужики все в пояс мне! Я и управляющий и можедом! А вы-то с своим…
Он
говорил, что «нормальное назначение человека — прожить четыре времени года, то есть четыре возраста, без скачков, и донести сосуд жизни до последнего дня, не пролив
ни одной капли напрасно, и что ровное и медленное горение огня лучше бурных пожаров,
какая бы поэзия
ни пылала в них».
— Вот вы о старом халате! — сказал он. — Я жду, душа замерла у меня от нетерпения слышать,
как из сердца у вас порывается чувство,
каким именем назовете вы эти порывы, а вы… Бог с вами, Ольга! Да, я влюблен в вас и
говорю, что без этого нет и прямой любви:
ни в отца,
ни в мать,
ни в няньку не влюбляются, а любят их…
— Не знаю, —
говорила она задумчиво,
как будто вникая в себя и стараясь уловить, что в ней происходит. — Не знаю, влюблена ли я в вас; если нет, то, может быть, не наступила еще минута; знаю только одно, что я так не любила
ни отца,
ни мать,
ни няньку…
«Да, нельзя жить,
как хочется, — это ясно, — начал
говорить в нем какой-то угрюмый, строптивый голос, — впадешь в хаос противоречий, которых не распутает один человеческий ум,
как он
ни глубок,
как ни дерзок!
Но только Обломов ожил, только появилась у него добрая улыбка, только он начал смотреть на нее по-прежнему ласково, заглядывать к ней в дверь и шутить — она опять пополнела, опять хозяйство ее пошло живо, бодро, весело, с маленьким оригинальным оттенком: бывало, она движется целый день,
как хорошо устроенная машина, стройно, правильно, ходит плавно,
говорит ни тихо,
ни громко, намелет кофе, наколет сахару, просеет что-нибудь, сядет за шитье, игла у ней ходит мерно,
как часовая стрелка; потом она встанет, не суетясь; там остановится на полдороге в кухню, отворит шкаф, вынет что-нибудь, отнесет — все,
как машина.
— Ангел — позвольте сказать — мой! —
говорил он. — Не мучьтесь напрасно:
ни казнить,
ни миловать вас не нужно. Мне даже нечего и прибавлять к вашему рассказу.
Какие могут быть у вас сомнения? Вы хотите знать, что это было, назвать по имени? Вы давно знаете… Где письмо Обломова?
— Теперь ты уж не увидишь на мне рубашки наизнанку, —
говорил дальше Обломов, с аппетитом обсасывая косточку, — она все осмотрит, все увидит,
ни одного нештопаного чулка нет — и все сама. А кофе
как варит! Вот я угощу тебя после обеда.
Как ни говорите, а свобода все-таки лучшее достояние человека, и потому как бы ни было велико преступление, совершенное им, но лишение, которое его сопровождает, так тяжело и противоестественно само по себе, что и самый страшный злодей возбуждает чаше сожаление, коль скоро мы видим его в одежде и оковах арестанта.
Неточные совпадения
Уже несколько минут стоял Плюшкин, не
говоря ни слова, а Чичиков все еще не мог начать разговора, развлеченный
как видом самого хозяина, так и всего того, что было в его комнате.
Он мне начальник, и мне
ни в
каком случае не следовало так
говорить с ним.
Не тут-то было: хозяин, не
говоря ни слова, положил ему на тарелку хребтовую часть теленка, жаренного на вертеле, лучшую часть,
какая ни была, с почками, да и
какого теленка!
Какое ни придумай имя, уж непременно найдется в каком-нибудь углу нашего государства, благо велико, кто-нибудь, носящий его, и непременно рассердится не на живот, а на смерть, станет
говорить, что автор нарочно приезжал секретно, с тем чтобы выведать все, что он такое сам, и в
каком тулупчике ходит, и к
какой Аграфене Ивановне наведывается, и что любит покушать.
— Да
как сказать — куда? Еду я покуда не столько по своей надобности, сколько по надобности другого. Генерал Бетрищев, близкий приятель и, можно сказать, благотворитель, просил навестить родственников… Конечно, родственники родственниками, но отчасти, так сказать, и для самого себя; ибо видеть свет, коловращенье людей — кто что
ни говори, есть
как бы живая книга, вторая наука.