Становилося как-то льготно, и думал Чичиков: «Эх, право, заведу себе когда-нибудь деревеньку!» — «Ну, что тут хорошего, — думал Платонов, — в этой
заунывной песне? от ней еще большая тоска находит на душу».
За этим первым звуком последовал другой, более твердый и протяжный, но все еще видимо дрожащий, как струна, когда, внезапно прозвенев под сильным пальцем, она колеблется последним, быстро замирающим колебаньем, за вторым — третий, и, понемногу разгорячаясь и расширяясь, полилась
заунывная песня.
Но их было десятка два, пятеро играли в карты, сидя за большим рабочим столом, человек семь окружали игроков, две растрепанных головы торчали на краю приземистой печи, невидимый, в углу, тихонько, тенорком напевал
заунывную песню, ему подыгрывала гармоника, на ларе для теста лежал, закинув руки под затылок, большой кудрявый человек, подсвистывая песне.
И с покорным видом, с умильным взором на Спасителя с апостолами во время бури на Галилейском море, знаменитой кисти известного художника Боровиковского, запел Николай Александрыч вполголоса
заунывную песню. Другие вполголоса припевали ему, а у него щеки так и орошались слезами.
Неточные совпадения
Лошади меня мчат; извозчик мой затянул
песню, по обыкновению
заунывную.
Чумаков! начинай!» — Сосед мой затянул тонким голоском
заунывную бурлацкую
песню, и все подхватили хором:
Единодушный взмах десятка и более блестящих кос; шум падающей стройными рядами травы; изредка заливающиеся
песни жниц, то веселые, как встреча гостей, то
заунывные, как разлука; спокойный, чистый вечер, и что за вечер! как волен и свеж воздух! как тогда оживлено все: степь краснеет, синеет и горит цветами; перепелы, дрофы, чайки, кузнечики, тысячи насекомых, и от них свист, жужжание, треск, крик и вдруг стройный хор; и все не молчит ни на минуту.
Антонида Ивановна умела вытянуть ту
заунывную, щемящую нотку, которая неизменно слышится во всех проголосных русских
песнях: глухие слезы и смертная тоска по какой-то воле и неизведанном счастье, казалось, стояли в этой
песне.
Только что кончили эту псáльму, по знаку Николая Александрыча все вскочили с мест и бросились на средину сионской горницы под изображение святого духа. Прибежал туда и блаженный Софронушка. Подняв руки кверху и взирая на святое изображение, жалобным,
заунывным напевом Божьи люди запели главную свою
песню, что зовется ими «молитвой Господней».