Неточные совпадения
— Что ж
делать? — вот
он чем отделывается от меня! — отвечал Илья Ильич. —
Он меня спрашивает! Мне что за дело? Ты не беспокой меня, а там,
как хочешь,
так и распорядись, только чтоб не переезжать. Не может постараться для барина!
— Нет, нет! Это напрасно, — с важностью и покровительством подтвердил Судьбинский. — Свинкин ветреная голова. Иногда черт знает
какие тебе итоги выведет, перепутает все справки. Я измучился с
ним; а только нет,
он не замечен ни в чем
таком…
Он не
сделает, нет, нет! Завалялось дело где-нибудь; после отыщется.
— Да пускай
их! Некоторым ведь больше нечего и
делать,
как только говорить. Есть
такое призвание.
В службе у
него нет особенного постоянного занятия, потому что никак не могли заметить сослуживцы и начальники, что
он делает хуже, что лучше,
так, чтоб можно было определить, к чему
он именно способен. Если дадут
сделать и то и другое,
он так сделает, что начальник всегда затрудняется,
как отозваться о
его труде; посмотрит, посмотрит, почитает, почитает, да и скажет только: «Оставьте, я после посмотрю… да,
оно почти
так,
как нужно».
—
Так как же нам? Что
делать? Будете одеваться или останетесь
так? — спросил
он чрез несколько минут.
Илье Ильичу не нужно было пугаться
так своего начальника, доброго и приятного в обхождении человека:
он никогда никому дурного не
сделал, подчиненные были
как нельзя более довольны и не желали лучшего. Никто никогда не слыхал от
него неприятного слова, ни крика, ни шуму;
он никогда ничего не требует, а все просит. Дело
сделать — просит, в гости к себе — просит и под арест сесть — просит.
Он никогда никому не сказал ты; всем вы: и одному чиновнику и всем вместе.
Старик Обломов
как принял имение от отца,
так передал
его и сыну.
Он хотя и жил весь век в деревне, но не мудрил, не ломал себе головы над разными затеями,
как это
делают нынешние:
как бы там открыть какие-нибудь новые источники производительности земель или распространять и усиливать старые и т. п.
Как и чем засевались поля при дедушке,
какие были пути сбыта полевых продуктов тогда,
такие остались и при
нем.
Наконец обратился к саду:
он решил оставить все старые липовые и дубовые деревья
так,
как они есть, а яблони и груши уничтожить и на место
их посадить акации; подумал было о парке, но,
сделав в уме примерно смету издержкам, нашел, что дорого, и, отложив это до другого времени, перешел к цветникам и оранжереям.
— А ведь я не умылся!
Как же это? Да и ничего не
сделал, — прошептал
он. — Хотел изложить план на бумагу и не изложил, к исправнику не написал, к губернатору тоже, к домовому хозяину начал письмо и не кончил, счетов не поверил и денег не выдал — утро
так и пропало!
Какой он хорошенький, красненький, полный! Щечки
такие кругленькие, что иной шалун надуется нарочно, а
таких не
сделает.
Потом Обломову приснилась другая пора:
он в бесконечный зимний вечер робко жмется к няне, а она нашептывает
ему о какой-то неведомой стороне, где нет ни ночей, ни холода, где все совершаются чудеса, где текут реки меду и молока, где никто ничего круглый год не
делает, а день-деньской только и знают, что гуляют всё добрые молодцы,
такие,
как Илья Ильич, да красавицы, что ни в сказке сказать, ни пером описать.
Старик Обломов всякий раз,
как увидит
их из окошка,
так и озаботится мыслью о поправке: призовет плотника, начнет совещаться,
как лучше
сделать, новую ли галерею выстроить или сломать и остатки; потом отпустит
его домой, сказав: «Поди себе, а я подумаю».
— Ну, я перво-наперво притаился: солдат и ушел с письмом-то. Да верхлёвский дьячок видал меня,
он и сказал. Пришел вдругорядь.
Как пришли вдругорядь-то, ругаться стали и отдали письмо, еще пятак взяли. Я спросил, что, мол,
делать мне с
ним, куда
его деть?
Так вот велели вашей милости отдать.
Он только было вывел: «Милостивый государь» медленно, криво, дрожащей рукой и с
такою осторожностью,
как будто
делал какое-нибудь опасное дело,
как к
нему явилась жена.
Илья Иванович иногда возьмет и книгу в руки —
ему все равно, какую-нибудь.
Он и не подозревал в чтении существенной потребности, а считал
его роскошью,
таким делом, без которого легко и обойтись можно,
так точно,
как можно иметь картину на стене, можно и не иметь, можно пойти прогуляться, можно и не пойти: от этого
ему все равно,
какая бы ни была книга;
он смотрел на нее,
как на вещь, назначенную для развлечения, от скуки и от нечего
делать.
А
он сделал это очень просто: взял колею от своего деда и продолжил ее,
как по линейке, до будущего своего внука, и был покоен, не подозревая, что варьяции Герца, мечты и рассказы матери, галерея и будуар в княжеском замке обратят узенькую немецкую колею в
такую широкую дорогу,
какая не снилась ни деду
его, ни отцу, ни
ему самому.
Так блаженствовал
он с месяц: в комнатах чисто, барин не ворчит, «жалких слов» не говорит, и
он, Захар, ничего не
делает. Но это блаженство миновалось — и вот по
какой причине.
И вдруг теперь в две недели Анисья доказала
ему, что
он — хоть брось, и притом она
делает это с
такой обидной снисходительностью,
так тихо,
как делают только с детьми или с совершенными дураками, да еще усмехается, глядя на
него.
— Ах! — с сильной досадой произнес Обломов, подняв кулаки к вискам. — Поди вон! — прибавил
он грозно. — Если ты когда-нибудь осмелишься рассказывать про меня
такие глупости, посмотри, что я с тобой
сделаю!
Какой яд — этот человек!
—
Как это ты решилась, Ольга, на
такой поступок? — с ужасом заговорил
он. — Ты знаешь ли, что ты
делаешь…
— Покажите,
как принесут: у меня есть две девушки:
так шьют,
такую строчку
делают, что никакой француженке не
сделать. Я видела,
они приносили показать, графу Метлинскому шьют: никто
так не сошьет. Куда ваши, вот эти, что на вас…
— Я не знаю, что
такое уездный суд, что в
нем делают,
как служат! — выразительно, но вполголоса опять говорил Обломов, подойдя вплоть к носу Ивана Матвеевича.
Она молча приняла обязанности в отношении к Обломову, выучила физиономию каждой
его рубашки, сосчитала протертые пятки на чулках, знала,
какой ногой
он встает с постели, замечала, когда хочет сесть ячмень на глазу,
какого блюда и по скольку съедает
он, весел
он или скучен, много спал или нет,
как будто
делала это всю жизнь, не спрашивая себя, зачем, что
такое ей Обломов, отчего она
так суетится.
Лицо у
него не грубое, не красноватое, а белое, нежное; руки не похожи на руки братца — не трясутся, не красные, а белые, небольшие. Сядет
он, положит ногу на ногу, подопрет голову рукой — все это
делает так вольно, покойно и красиво; говорит
так,
как не говорят ее братец и Тарантьев,
как не говорил муж; многого она даже не понимает, но чувствует, что это умно, прекрасно, необыкновенно; да и то, что она понимает,
он говорит как-то иначе, нежели другие.
Он барин,
он сияет, блещет! Притом
он так добр:
как мягко
он ходит,
делает движения, дотронется до руки —
как бархат, а тронет, бывало, рукой муж,
как ударит! И глядит
он и говорит
так же мягко, с
такой добротой…
Он тотчас увидел, что ее смешить уже нельзя: часто взглядом и несимметрично лежащими одна над другой бровями со складкой на лбу она выслушает смешную выходку и не улыбнется, продолжает молча глядеть на
него,
как будто с упреком в легкомыслии или с нетерпением, или вдруг, вместо ответа на шутку,
сделает глубокий вопрос и сопровождает
его таким настойчивым взглядом, что
ему станет совестно за небрежный, пустой разговор.
Она бы потосковала еще о своей неудавшейся любви, оплакала бы прошедшее, похоронила бы в душе память о
нем, потом… потом, может быть, нашла бы «приличную партию»,
каких много, и была бы хорошей, умной, заботливой женой и матерью, а прошлое сочла бы девической мечтой и не прожила, а протерпела бы жизнь. Ведь все
так делают!
— Да выпей, Андрей, право, выпей: славная водка! Ольга Сергевна тебе этакой не
сделает! — говорил
он нетвердо. — Она споет Casta diva, а водки
сделать не умеет
так! И пирога
такого с цыплятами и грибами не
сделает!
Так пекли только, бывало, в Обломовке да вот здесь! И что еще хорошо,
так это то, что не повар: тот Бог знает
какими руками заправляет пирог, а Агафья Матвевна — сама опрятность!
— Что! — говорил
он, глядя на Ивана Матвеевича. — Подсматривать за Обломовым да за сестрой,
какие они там пироги пекут, да и того… свидетелей!
Так тут и немец ничего не
сделает. А ты теперь вольный казак: затеешь следствие — законное дело! Небойсь, и немец струсит, на мировую пойдет.
Про Захара и говорить нечего: этот из серого фрака
сделал себе куртку, и нельзя решить,
какого цвета у
него панталоны, из чего сделан
его галстук.
Он чистит сапоги, потом спит, сидит у ворот, тупо глядя на редких прохожих, или, наконец, сидит в ближней мелочной лавочке и
делает все то же и
так же, что
делал прежде, сначала в Обломовке, потом в Гороховой.
А если закипит еще у
него воображение, восстанут забытые воспоминания, неисполненные мечты, если в совести зашевелятся упреки за прожитую
так, а не иначе жизнь —
он спит непокойно, просыпается, вскакивает с постели, иногда плачет холодными слезами безнадежности по светлом, навсегда угаснувшем идеале жизни,
как плачут по дорогом усопшем, с горьким чувством сознания, что недовольно
сделали для
него при жизни.
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого
такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем,
сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «
Как ты мил!» // При сих словах
он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Наконец кучер, потерявши терпение, прогнал и дядю Митяя и дядю Миняя, и хорошо
сделал, потому что от лошадей пошел
такой пар,
как будто бы
они отхватали не переводя духа станцию.
— Ведь вот не сыщешь, а у меня был славный ликерчик, если только не выпили! народ
такие воры! А вот разве не это ли
он? — Чичиков увидел в руках
его графинчик, который был весь в пыли,
как в фуфайке. — Еще покойница
делала, — продолжал Плюшкин, — мошенница ключница совсем было
его забросила и даже не закупорила, каналья! Козявки и всякая дрянь было напичкались туда, но я весь сор-то повынул, и теперь вот чистенькая; я вам налью рюмочку.
— Прошу прощенья! я, кажется, вас побеспокоил. Пожалуйте, садитесь сюда! Прошу! — Здесь
он усадил
его в кресла с некоторою даже ловкостию,
как такой медведь, который уже побывал в руках, умеет и перевертываться, и
делать разные штуки на вопросы: «А покажи, Миша,
как бабы парятся» или: «А
как, Миша, малые ребята горох крадут?»
— Нет, вы не
так приняли дело: шипучего мы сами поставим, — сказал председатель, — это наша обязанность, наш долг. Вы у нас гость: нам должно угощать. Знаете ли что, господа! Покамест что, а мы вот
как сделаем: отправимтесь-ка все,
так как есть, к полицеймейстеру;
он у нас чудотворец:
ему стоит только мигнуть, проходя мимо рыбного ряда или погреба,
так мы, знаете ли,
так закусим! да при этой оказии и в вистишку.