Неточные совпадения
— На вас не угодишь.
Да мало ли домов! Теперь у всех дни: у Савиновых по четвергам обедают, у Маклашиных — пятницы, у Вязниковых — воскресенья, у князя Тюменева — середы. У меня все дни заняты! — с сияющими
глазами заключил Волков.
— Э! Какие выдумки! — отвечал Тарантьев. — Чтоб я писать стал! Я и в должности третий день не пишу: как сяду, так слеза из левого
глаза и начнет бить; видно, надуло,
да и голова затекает, как нагнусь… Лентяй ты, лентяй! Пропадешь, брат, Илья Ильич, ни за копейку!
Бог знает, удовольствовался ли бы поэт или мечтатель природой мирного уголка. Эти господа, как известно, любят засматриваться на луну
да слушать щелканье соловьев. Любят они луну-кокетку, которая бы наряжалась в палевые облака
да сквозила таинственно через ветви дерев или сыпала снопы серебряных лучей в
глаза своим поклонникам.
Утро великолепное; в воздухе прохладно; солнце еще не высоко. От дома, от деревьев, и от голубятни, и от галереи — от всего побежали далеко длинные тени. В саду и на дворе образовались прохладные уголки, манящие к задумчивости и сну. Только вдали поле с рожью точно горит огнем,
да речка так блестит и сверкает на солнце, что
глазам больно.
А там старуха пронесет из амбара в кухню чашку с мукой
да кучу яиц; там повар вдруг выплеснет воду из окошка и обольет Арапку, которая целое утро, не сводя
глаз, смотрит в окно, ласково виляя хвостом и облизываясь.
А то вдруг явятся знамения небесные, огненные столпы
да шары; а там, над свежей могилой, вспыхнет огонек, или в лесу кто-то прогуливается, будто с фонарем,
да страшно хохочет и сверкает
глазами в темноте.
У него был свой сын, Андрей, почти одних лет с Обломовым,
да еще отдали ему одного мальчика, который почти никогда не учился, а больше страдал золотухой, все детство проходил постоянно с завязанными
глазами или ушами
да плакал все втихомолку о том, что живет не у бабушки, а в чужом доме, среди злодеев, что вот его и приласкать-то некому, и никто любимого пирожка не испечет ему.
Однажды он пропал уже на неделю: мать выплакала
глаза, а отец ничего — ходит по саду
да курит.
Да и в самом Верхлёве стоит, хотя большую часть года пустой, запертой дом, но туда частенько забирается шаловливый мальчик, и там видит он длинные залы и галереи, темные портреты на стенах, не с грубой свежестью, не с жесткими большими руками, — видит томные голубые
глаза, волосы под пудрой, белые, изнеженные лица, полные груди, нежные с синими жилками руки в трепещущих манжетах, гордо положенные на эфес шпаги; видит ряд благородно-бесполезно в неге протекших поколений, в парче, бархате и кружевах.
Он весь составлен из костей, мускулов и нервов, как кровная английская лошадь. Он худощав, щек у него почти вовсе нет, то есть есть кость
да мускул, но ни признака жирной округлости; цвет лица ровный, смугловатый и никакого румянца;
глаза хотя немного зеленоватые, но выразительные.
—
Да полноте, мсьё Обломов, теперь как вы сами смотрите на меня! — говорила она, застенчиво отворачивая голову, но любопытство превозмогало, и она не сводила
глаз с его лица…
— Я как будто получше, посвежее, нежели как был в городе, — сказал он, —
глаза у меня не тусклые… Вот ячмень показался было,
да и пропал… Должно быть, от здешнего воздуха; много хожу, вина не пью совсем, не лежу… Не надо и в Египет ехать.
— Стоит только поужинать хорошенько, — продолжала она, не поднимая
глаз с работы, —
да полежать дня три, особенно на спине, непременно сядет ячмень.
— Еще бы вы не верили! Перед вами сумасшедший, зараженный страстью! В
глазах моих вы видите, я думаю, себя, как в зеркале. Притом вам двадцать лет: посмотрите на себя: может ли мужчина, встретя вас, не заплатить вам дань удивления… хотя взглядом? А знать вас, слушать, глядеть на вас подолгу, любить — о,
да тут с ума сойдешь! А вы так ровны, покойны; и если пройдут сутки, двое и я не услышу от вас «люблю…», здесь начинается тревога…
— Я ничего не подозреваю; я сказала вам вчера, что я чувствую, а что будет через год — не знаю.
Да разве после одного счастья бывает другое, потом третье, такое же? — спрашивала она, глядя на него во все
глаза. — Говорите, вы опытнее меня.
—
Да, — говорил он задумчиво, — у тебя недостало бы силы взглянуть стыду в
глаза. Может быть, ты не испугалась бы смерти: не казнь страшна, но приготовления к ней, ежечасные пытки, ты бы не выдержала и зачахла —
да?
—
Да вот братца-то нет; они у нас всем заведывают, — сказала она монотонно, взглянув в первый раз на Обломова прямо и опустив опять
глаза на шаль.
Тетка тоже глядит на него своими томными большими
глазами и задумчиво нюхает свой спирт, как будто у нее от него болит голова. А ездить ему какая даль! Едешь, едешь с Выборгской стороны
да вечером назад — три часа!
Захар взглянул было на Обломова,
да увидал яростно устремленные на него
глаза и тотчас перенес взгляд направо, в угол.
— А контракт-то, контракт-то каков заключили? — хвастался Тарантьев. — Мастер ты, брат, строчить бумаги, Иван Матвеевич, ей-богу, мастер! Вспомнишь покойника отца! И я был горазд,
да отвык, видит Бог, отвык! Присяду: слеза так и бьет из
глаз. Не читал, так и подмахнул! А там и огороды, и конюшни, и амбары.
— Разве умеет свои выгоды соблюсти? Корова, сущая корова: ее хоть ударь, хоть обними — все ухмыляется, как лошадь на овес. Другая бы… ой-ой!
Да я
глаз не спущу — понимаешь, чем это пахнет!
Теперь же, если Обломов поедет в театр или засидится у Ивана Герасимовича и долго не едет, ей не спится, она ворочается с боку на бок, крестится, вздыхает, закрывает
глаза — нет сна,
да и только!
— Послушай-ка, — вдруг начал он, выпучив
глаза и чему-то обрадовавшись, так что хмель почти прошел, —
да нет, боюсь, не скажу, не выпущу из головы такую птицу. Вот сокровище-то залетело… Выпьем, кум, выпьем скорей!
—
Да, вы очень переменились, — задумчиво говорил Штольц, впиваясь
глазами в Ольгу, изучая каждую жилку, глядя ей в
глаза.
—
Да уж, я думаю, и прошло! — сказал он, взглянув на нее в первый раз
глазами страсти и не скрывая этого, — то есть все, что было.
— Обойти? Обойдешь, поди-ко!
Глаза какие-то зеленые! Силился, силился, хотел выговорить: «Неправда, мол, клевета, ваше превосходительство, никакого Обломова и знать не знаю: это все Тарантьев!» —
да с языка нейдет; только пал пред стопы его.
Да все. Еще за границей Штольц отвык читать и работать один: здесь, с
глазу на
глаз с Ольгой, он и думал вдвоем. Его едва-едва ставало поспевать за томительною торопливостью ее мысли и воли.
— Погляди на меня! — сказал он и пристально смотрел ей в
глаза. — Можно подумать, что ты… несчастлива! Такие странные у тебя
глаза сегодня,
да и не сегодня только… Что с тобой, Ольга?
Да из-за меня и ее стали попрекать, я и ушел куда
глаза глядят!