Неточные совпадения
Сколько ни переменялось директоров и всяких начальников, его видели всё на одном и
том же месте, в
том же положении, в
той же
самой должности,
тем же чиновником для письма, так что потом уверились, что он, видно, так и родился на свет уже совершенно готовым, в вицмундире и с лысиной на голове.
Наслаждение выражалось на лице его; некоторые буквы у него были фавориты, до которых если он добирался,
то был
сам не свой: и подсмеивался, и подмигивал, и помогал губами, так что в лице его, казалось, можно было прочесть всякую букву, которую выводило перо его.
И всегда что-нибудь да прилипало к его вицмундиру: или сенца кусочек, или какая-нибудь ниточка; к
тому же он имел особенное искусство, ходя по улице, поспевать под окно именно в
то самое время, когда из него выбрасывали всякую дрянь, и оттого вечно уносил на своей шляпе арбузные и дынные корки и
тому подобный вздор.
Так протекала мирная жизнь человека, который с четырьмястами жалованья умел быть довольным своим жребием, и дотекла бы, может быть, до глубокой старости, если бы не было разных бедствий, рассыпанных на жизненной дороге не только титулярным, но даже тайным, действительным, надворным и всяким советникам, даже и
тем, которые не дают никому советов, ни от кого не берут их
сами.
Он уже минуты с три продевал нитку в иглиное ухо, не попадал и потому очень сердился на темноту и даже на
самую нитку, ворча вполголоса: «Не лезет, варварка; уела ты меня, шельма этакая!» Акакию Акакиевичу было неприятно, что он пришел именно в
ту минуту, когда Петрович сердился: он любил что-либо заказывать Петровичу тогда, когда последний был уже несколько под куражем, или, как выражалась жена его: «осадился сивухой, одноглазый черт».
Нужно знать, что Акакий Акакиевич изъяснялся большею частью предлогами, наречиями и, наконец, такими частицами, которые решительно не имеют никакого значения. Если же дело было очень затруднительно,
то он даже имел обыкновение совсем не оканчивать фразы, так что весьма часто, начавши речь словами: «Это, право, совершенно
того…», а потом уже и ничего не было, и
сам он позабывал, думая, что всё уже выговорил.
Вышед на улицу, Акакий Акакиевич был как во сне. «Этаково-то дело этакое, — говорил он
сам себе, — я, право, и не думал, чтобы оно вышло
того…
Он ничего этого не заметил, и потом уже, когда натолкнулся на будочника, который, поставя около себя свою алебарду, натряхивал из рожка на мозолистый кулак табаку, тогда только немного очнулся, и
то потому, что будочник сказал: «Чего лезешь в
самое рыло, разве нет тебе трухтуара?» Это заставило его оглянуться и поворотить домой.
А вот я лучше приду к нему в воскресный день утром: он после канунешной субботы будет косить глазом и заспавшись, так ему нужно будет опохмелиться, а жена денег не даст, а в это время я ему гривенничек и
того, в руку, он и будет сговорчивее и шинель тогда и
того…» Так рассудил
сам с собою Акакий Акакиевич, ободрил себя и дождался первого воскресенья, и, увидев издали, что жена Петровича куда-то выходила из дому, он прямо к нему.
Требовалось завести новые панталоны, заплатить сапожнику старый долг за приставку новых головок к старым голенищам, да следовало заказать швее три рубахи, да штуки две
того белья, которое неприлично называть в печатном слоге, — словом, все деньги совершенно должны были разойтися; и если бы даже директор был так милостив, что вместо сорока рублей наградных определил бы сорок пять или пятьдесят,
то всё-таки останется какой-нибудь
самый вздор, который в шинельном капитале будет капля в море.
Акакий Акакиевич думал, думал и решил, что нужно будет уменьшить обыкновенные издержки, хотя по крайней мере в продолжение одного года: изгнать употребление чаю по вечерам, не зажигать по вечерам свечи, а если что понадобится делать, идти в комнату к хозяйке и работать при ее свечке; ходя по улицам, ступать как можно легче и осторожнее по камням и плитам, почти на цыпочках, чтобы таким образом не истереть скоровременно подметок; как можно реже отдавать прачке мыть белье, а чтобы не занашивалось,
то всякий раз, приходя домой, скидать его и оставаться в одном только демикотоновом халате, очень давнем и щадимом даже
самим временем.
С этих пор как будто
самое существование его сделалось как-то полнее, как будто бы он женился, как будто какой-то другой человек присутствовал с ним, как будто он был не один, а какая-то приятная подруга жизни согласилась с ним проходить вместе жизненную дорогу, — и подруга эта была не кто другая, как
та же шинель на толстой вате, на крепкой подкладке без износу.
Между
тем Акакий Акакиевич шел в
самом праздничном расположении всех чувств.
В
самом деле, две выгоды: одно
то, что тепло, а другое, что хорошо.
Когда же рассказал он, в чем дело, она всплеснула руками и сказала, что нужно идти прямо к частному, что квартальный надует, пообещается и станет водить; а лучше всего идти прямо к частному, что он даже ей знаком, потому что Анна, чухонка, служившая прежде у нее в кухарках, определилась теперь к частному в няньки, что она часто видит его
самого, как он проезжает мимо их дома, и что он бывает также всякое воскресенье в церкви, молится, а в
то же время весело смотрит на всех, и что, стало быть, по всему видно, должен быть добрый человек.
Вместо
того, чтобы обратить внимание на главный пункт дела, он стал расспрашивать Акакия Акакиевича: да почему он так поздно возвращался, да не заходил ли он и не был ли в каком непорядочном доме, так что Акакий Акакиевич сконфузился совершенно и вышел от него,
сам не зная, возымеет ли надлежащий ход дело о шинели, или нет.
Решились тут же сделать для него складчину, но собрали
самую безделицу, потому что чиновники и без
того уже много истратились, подписавшись на директорский портрет и на одну какую-то книгу, по предложению начальника отделения, который был приятелем сочинителю, — итак, сумма оказалась
самая бездельная.
Если ему случалось быть с ровными себе, он был еще человек как следует, человек очень порядочный, во многих отношениях даже не глупый человек; но как только случалось ему быть в обществе, где были люди хоть одним чином пониже его, там он был просто хоть из рук вон: молчал, и положение его возбуждало жалость,
тем более что он
сам даже чувствовал, что мог бы провести время несравненно лучше.
А значительное лицо, довольный
тем, что эффект превзошел даже ожидание, и совершенно упоенный мыслью, что слово его может лишить даже чувств человека, искоса взглянул на приятеля, чтобы узнать, как он на это смотрит, и не без удовольствия увидел, что приятель его находился в
самом неопределенном состоянии и начинал даже с своей стороны
сам чувствовать страх.
Явления, одно другого страннее, представлялись ему беспрестанно:
то видел он Петровича и заказывал ему сделать шинель с какими-то западнями для воров, которые чудились ему беспрестанно под кроватью, и он поминутно призывал хозяйку вытащить у него одного вора даже из-под одеяла;
то спрашивал, зачем висит перед ним старый капот его, что у него есть новая шинель;
то чудилось ему, что он стоит перед генералом, выслушивая надлежащее распеканье, и приговаривает: «Виноват, ваше превосходительство!»,
то, наконец, даже сквернохульничал, произнося
самые страшные слова, так что старушка хозяйка даже крестилась, отроду не слыхав от него ничего подобного,
тем более что слова эти следовали непосредственно за словом «ваше превосходительство».
Со всех сторон поступали беспрестанно жалобы, что спины и плечи, пускай бы еще только титулярных, а
то даже
самих тайных советников, подвержены совершенной простуде по причине ночного сдергивания шинелей.
Итак, значительное лицо сошел с лестницы, сел в сани и сказал кучеру: «К Каролине Ивановне», а
сам, закутавшись весьма роскошно в теплую шинель, оставался в
том приятном положении, лучше которого и не выдумаешь для русского человека,
то есть когда
сам ни о чем не думаешь, а между
тем мысли
сами лезут в голову, одна другой приятнее, не давая даже труда гоняться за ними и искать их.