Неточные совпадения
«Вишь ты, — сказал
один другому, — вон какое колесо!
что ты думаешь, доедет то колесо, если б случилось, в Москву или не доедет?» — «Доедет», — отвечал
другой.
Итак, отдавши нужные приказания еще с вечера, проснувшись поутру очень рано, вымывшись, вытершись с ног до головы мокрою губкой,
что делалось только по воскресным дням, — а в тот день случись воскресенье, — выбрившись таким образом,
что щеки сделались настоящий атлас в рассуждении гладкости и лоска, надевши фрак брусничного цвета с искрой и потом шинель на больших медведях, он сошел с лестницы, поддерживаемый под руку то с
одной, то с
другой стороны трактирным слугою, и сел в бричку.
У всякого есть свой задор: у
одного задор обратился на борзых собак;
другому кажется,
что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть
одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый, с желанием более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было.
И весьма часто, сидя на диване, вдруг, совершенно неизвестно из каких причин,
один, оставивши свою трубку, а
другая работу, если только она держалась на ту пору в руках, они напечатлевали
друг другу такой томный и длинный поцелуй,
что в продолжение его можно бы легко выкурить маленькую соломенную сигарку.
Манилов был совершенно растроган. Оба приятеля долго жали
друг другу руку и долго смотрели молча
один другому в глаза, в которых видны были навернувшиеся слезы. Манилов никак не хотел выпустить руки нашего героя и продолжал жать ее так горячо,
что тот уже не знал, как ее выручить. Наконец, выдернувши ее потихоньку, он сказал,
что не худо бы купчую совершить поскорее и хорошо бы, если бы он сам понаведался в город. Потом взял шляпу и стал откланиваться.
— Нет, барин, нигде не видно! — После
чего Селифан, помахивая кнутом, затянул песню не песню, но что-то такое длинное,
чему и конца не было. Туда все вошло: все ободрительные и побудительные крики, которыми потчевают лошадей по всей России от
одного конца до
другого; прилагательные всех родов без дальнейшего разбора, как
что первое попалось на язык. Таким образом дошло до того,
что он начал называть их наконец секретарями.
Между тем псы заливались всеми возможными голосами:
один, забросивши вверх голову, выводил так протяжно и с таким старанием, как будто за это получал бог знает какое жалованье;
другой отхватывал наскоро, как пономарь; промеж них звенел, как почтовый звонок, неугомонный дискант, вероятно молодого щенка, и все это, наконец, повершал бас, может быть, старик, наделенный дюжею собачьей натурой, потому
что хрипел, как хрипит певческий контрабас, когда концерт в полном разливе: тенора поднимаются на цыпочки от сильного желания вывести высокую ноту, и все,
что ни есть, порывается кверху, закидывая голову, а он
один, засунувши небритый подбородок в галстук, присев и опустившись почти до земли, пропускает оттуда свою ноту, от которой трясутся и дребезжат стекла.
Солнце сквозь окно блистало ему прямо в глаза, и мухи, которые вчера спали спокойно на стенах и на потолке, все обратились к нему:
одна села ему на губу,
другая на ухо, третья норовила как бы усесться на самый глаз, ту же, которая имела неосторожность подсесть близко к носовой ноздре, он потянул впросонках в самый нос,
что заставило его крепко чихнуть, — обстоятельство, бывшее причиною его пробуждения.
Но господа средней руки,
что на
одной станции потребуют ветчины, на
другой поросенка, на третьей ломоть осетра или какую-нибудь запеканную колбасу с луком и потом как ни в
чем не бывало садятся за стол в какое хочешь время, и стерляжья уха с налимами и молоками шипит и ворчит у них меж зубами, заедаемая расстегаем или кулебякой с сомовьим плёсом, [Сомовий плёс — «хвост у сома, весь из жира».
Ему даже показалось,
что и
один бакенбард был у него меньше и не так густ, как
другой.
В картишки, как мы уже видели из первой главы, играл он не совсем безгрешно и чисто, зная много разных передержек и
других тонкостей, и потому игра весьма часто оканчивалась
другою игрою: или поколачивали его сапогами, или же задавали передержку его густым и очень хорошим бакенбардам, так
что возвращался домой он иногда с
одной только бакенбардой, и то довольно жидкой.
Прежде всего пошли они обсматривать конюшню, где видели двух кобыл,
одну серую в яблоках,
другую каурую, потом гнедого жеребца, на вид и неказистого, но за которого Ноздрев божился,
что заплатил десять тысяч.
Ноздрев повел их в свой кабинет, в котором, впрочем, не было заметно следов того,
что бывает в кабинетах, то есть книг или бумаги; висели только сабли и два ружья —
одно в триста, а
другое в восемьсот рублей.
— Да
чего вы скупитесь? — сказал Собакевич. — Право, недорого!
Другой мошенник обманет вас, продаст вам дрянь, а не души; а у меня
что ядреный орех, все на отбор: не мастеровой, так иной какой-нибудь здоровый мужик. Вы рассмотрите: вот, например, каретник Михеев! ведь больше никаких экипажей и не делал, как только рессорные. И не то, как бывает московская работа,
что на
один час, — прочность такая, сам и обобьет, и лаком покроет!
Только
одни главные ворота были растворены, и то потому,
что въехал мужик с нагруженною телегою, покрытою рогожею, показавшийся как бы нарочно для оживления сего вымершего места; в
другое время и они были заперты наглухо, ибо в железной петле висел замок-исполин.
— Послушайте, любезные, — сказал он, — я очень хорошо знаю,
что все дела по крепостям, в какую бы ни было цену, находятся в
одном месте, а потому прошу вас показать нам стол, а если вы не знаете,
что у вас делается, так мы спросим у
других.
Собакевич, оставив без всякого внимания все эти мелочи, пристроился к осетру, и, покамест те пили, разговаривали и ели, он в четверть часа с небольшим доехал его всего, так
что когда полицеймейстер вспомнил было о нем и, сказавши: «А каково вам, господа, покажется вот это произведенье природы?» — подошел было к нему с вилкою вместе с
другими, то увидел,
что от произведенья природы оставался всего
один хвост; а Собакевич пришипился так, как будто и не он, и, подошедши к тарелке, которая была подальше прочих, тыкал вилкою в какую-то сушеную маленькую рыбку.
Прокурорский кучер, как оказалось в дороге, был малый опытный, потому
что правил
одной только рукой, а
другую засунув назад, придерживал ею барина.
Дуэли, конечно, между ними не происходило, потому
что все были гражданские чиновники, но зато
один другому старался напакостить, где было можно,
что, как известно, подчас бывает тяжелее всякой дуэли.
Губернаторша, сказав два-три слова, наконец отошла с дочерью в
другой конец залы к
другим гостям, а Чичиков все еще стоял неподвижно на
одном и том же месте, как человек, который весело вышел на улицу, с тем чтобы прогуляться, с глазами, расположенными глядеть на все, и вдруг неподвижно остановился, вспомнив,
что он позабыл что-то и уж тогда глупее ничего не может быть такого человека: вмиг беззаботное выражение слетает с лица его; он силится припомнить,
что позабыл он, — не платок ли? но платок в кармане; не деньги ли? но деньги тоже в кармане, все, кажется, при нем, а между тем какой-то неведомый дух шепчет ему в уши,
что он позабыл что-то.
Дамы ухватились за руки, поцеловались и вскрикнули, как вскрикивают институтки, встретившиеся вскоре после выпуска, когда маменьки еще не успели объяснить им,
что отец у
одной беднее и ниже чином, нежели у
другой.
— Ах, боже мой!
что ж я так сижу перед вами! вот хорошо! Ведь вы знаете, Анна Григорьевна, с
чем я приехала к вам? — Тут дыхание гостьи сперлось, слова, как ястребы, готовы были пуститься в погоню
одно за
другим, и только нужно было до такой степени быть бесчеловечной, какова была искренняя приятельница, чтобы решиться остановить ее.
Да не покажется читателю странным,
что обе дамы были не согласны между собою в том,
что видели почти в
одно и то же время. Есть, точно, на свете много таких вещей, которые имеют уже такое свойство: если на них взглянет
одна дама, они выйдут совершенно белые, а взглянет
другая, выйдут красные, красные, как брусника.
Мертвые души, губернаторская дочка и Чичиков сбились и смешались в головах их необыкновенно странно; и потом уже, после первого одурения, они как будто бы стали различать их порознь и отделять
одно от
другого, стали требовать отчета и сердиться, видя,
что дело никак не хочет объясниться.
Тебе, разумеется, сполагоря, у тебя
один сынишка, а тут, брат, Прасковью Федоровну наделил Бог такою благодатию,
что год, то несет: либо Праскушку, либо Петрушу; тут, брат,
другое запоешь».
Не говоря уже о разногласиях, свойственных всем советам, во мнении собравшихся обнаружилась какая-то даже непостижимая нерешительность:
один говорил,
что Чичиков делатель государственных ассигнаций, и потом сам прибавлял: «а может быть, и не делатель»;
другой утверждал,
что он чиновник генерал-губернаторской канцелярии, и тут же присовокуплял: «а впрочем, черт его знает, на лбу ведь не прочтешь».
На вопрос, не делатель ли он фальшивых бумажек, он отвечал,
что делатель, и при этом случае рассказал анекдот о необыкновенной ловкости Чичикова: как, узнавши,
что в его доме находилось на два миллиона фальшивых ассигнаций, опечатали дом его и приставили караул, на каждую дверь по два солдата, и как Чичиков переменил их все в
одну ночь, так
что на
другой день, когда сняли печати, увидели,
что все были ассигнации настоящие.
— Ну, так
чего же вы оробели? — сказал секретарь, —
один умер,
другой родится, а все в дело годится.
Он не участвовал в ночных оргиях с товарищами, которые, несмотря на строжайший присмотр, завели на стороне любовницу —
одну на восемь человек, — ни также в
других шалостях, доходивших до кощунства и насмешек над самою религиею из-за того только,
что директор требовал частого хожденья в церковь и попался плохой священник.
Вышло то,
что барин и мужик как-то не то чтобы совершенно не поняли
друг друга, но просто не спелись вместе, не приспособились выводить
одну и ту же ноту.
Но прежде необходимо знать,
что в этой комнате было три стола:
один письменный — перед диваном,
другой ломберный — между окнами у стены, третий угольный — в углу, между дверью в спальню и дверью в необитаемый зал с инвалидною мебелью.
Он заметил и сам,
что Андрей Иванович карандашом и пером все рисовал какие-то головки,
одна на
другую похожие.
На терпенье, можно сказать, вырос, терпеньем воспоен, терпеньем спеленат, и сам, так сказать, не
что другое, как
одно терпенье.
— Да кулебяку сделай на четыре угла. В
один угол положи ты мне щеки осетра да вязигу, в
другой запусти гречневой кашицы, да грибочков с лучком, да молок сладких, да мозгов, да еще
чего знаешь там этакого…
На
одном было написано золотыми буквами: «Депо земледельческих орудий», на
другом: «Главная счетная экспедиция», на третьем: «Комитет сельских дел»; «Школа нормального просвещенья поселян», — словом, черт знает,
чего не было!
— А вот
другой Дон-Кишот просвещенья: завел школы! Ну,
что, например, полезнее человеку, как знанье грамоты? А ведь как распорядился? Ведь ко мне приходят мужики из его деревни. «
Что это, говорят, батюшка, такое? сыновья наши совсем от рук отбились, помогать в работах не хотят, все в писаря хотят, а ведь писарь нужен
один». Ведь вот
что вышло!
Ему показалось,
что при
другом боку висело и ружье, и черт знает
что: целое войско в
одном только!
Хотя, точно, есть
одно такое обстоятельство, которое бы послужило в его пользу, да он сам не согласится, потому <
что> через это пострадал бы
другой.