Неточные совпадения
Нельзя утаить, что почти
такого рода размышления занимали Чичикова в то время, когда он рассматривал общество, и следствием этого было то, что он наконец присоединился к толстым, где встретил почти всё знакомые лица: прокурора с весьма черными густыми бровями и несколько подмигивавшим левым глазом
так, как будто бы говорил: «
Пойдем, брат, в другую комнату, там я тебе что-то скажу», — человека, впрочем, серьезного и молчаливого; почтмейстера, низенького человека, но остряка и философа; председателя палаты, весьма рассудительного и любезного человека, — которые все приветствовали его, как старинного знакомого, на что Чичиков раскланивался несколько набок, впрочем,
не без приятности.
О чем бы разговор ни был, он всегда умел поддержать его:
шла ли речь о лошадином заводе, он говорил и о лошадином заводе; говорили ли о хороших собаках, и здесь он сообщал очень дельные замечания; трактовали ли касательно следствия, произведенного казенною палатою, — он показал, что ему небезызвестны и судейские проделки; было ли рассуждение о бильярдной игре — и в бильярдной игре
не давал он промаха; говорили ли о добродетели, и о добродетели рассуждал он очень хорошо, даже со слезами на глазах; об выделке горячего вина, и в горячем вине знал он прок; о таможенных надсмотрщиках и чиновниках, и о них он судил
так, как будто бы сам был и чиновником и надсмотрщиком.
Он
послал Селифана отыскивать ворота, что, без сомнения, продолжалось бы долго, если бы на Руси
не было вместо швейцаров лихих собак, которые доложили о нем
так звонко, что он поднес пальцы к ушам своим.
— Бог приберег от
такой беды, пожар бы еще хуже; сам сгорел, отец мой. Внутри у него как-то загорелось, чересчур выпил, только синий огонек
пошел от него, весь истлел, истлел и почернел, как уголь, а
такой был преискусный кузнец! и теперь мне выехать
не на чем: некому лошадей подковать.
Мне хочется, чтобы он был совершенным зверем!»
Пошли смотреть пруд, в котором, по словам Ноздрева, водилась рыба
такой величины, что два человека с трудом вытаскивали штуку, в чем, однако ж, родственник
не преминул усомниться.
Наконец кучер, потерявши терпение, прогнал и дядю Митяя и дядю Миняя, и хорошо сделал, потому что от лошадей
пошел такой пар, как будто бы они отхватали
не переводя духа станцию.
И что по существующим положениям этого государства, в
славе которому нет равного, ревизские души, окончивши жизненное поприще, числятся, однако ж, до подачи новой ревизской сказки наравне с живыми, чтоб
таким образом
не обременить присутственные места множеством мелочных и бесполезных справок и
не увеличить сложность и без того уже весьма сложного государственного механизма…
Случись же под
такую минуту, как будто нарочно в подтверждение его мнения о военных, что сын его проигрался в карты; он
послал ему от души свое отцовское проклятие и никогда уже
не интересовался знать, существует ли он на свете или нет.
— И
такой скверный анекдот, что сена хоть бы клок в целом хозяйстве! — продолжал Плюшкин. — Да и в самом деле, как прибережешь его? землишка маленькая, мужик ленив, работать
не любит, думает, как бы в кабак… того и гляди,
пойдешь на старости лет по миру!
— Да, купчую крепость… — сказал Плюшкин, задумался и стал опять кушать губами. — Ведь вот купчую крепость — всё издержки. Приказные
такие бессовестные! Прежде, бывало, полтиной меди отделаешься да мешком муки, а теперь
пошли целую подводу круп, да и красную бумажку прибавь,
такое сребролюбие! Я
не знаю, как священники-то
не обращают на это внимание; сказал бы какое-нибудь поучение: ведь что ни говори, а против слова-то Божия
не устоишь.
— Да будто один Михеев! А Пробка Степан, плотник, Милушкин, кирпичник, Телятников Максим, сапожник, — ведь все
пошли, всех продал! — А когда председатель спросил, зачем же они
пошли, будучи людьми необходимыми для дому и мастеровыми, Собакевич отвечал, махнувши рукой: — А!
так просто, нашла дурь: дай, говорю, продам, да и продал сдуру! — Засим он повесил голову
так, как будто сам раскаивался в этом деле, и прибавил: — Вот и седой человек, а до сих пор
не набрался ума.
На Руси же общества низшие очень любят поговорить о сплетнях, бывающих в обществах высших, а потому начали обо всем этом говорить в
таких домишках, где даже в глаза
не видывали и
не знали Чичикова,
пошли прибавления и еще большие пояснения.
В продолжение всей болтовни Ноздрева Чичиков протирал несколько раз себе глаза, желая увериться,
не во сне ли он все это слышит. Делатель фальшивых ассигнаций, увоз губернаторской дочки, смерть прокурора, которой причиною будто бы он, приезд генерал-губернатора — все это навело на него порядочный испуг. «Ну, уж коли
пошло на то, — подумал он сам в себе, —
так мешкать более нечего, нужно отсюда убираться поскорей».
— Да время-то было… Да вот и колесо тоже, Павел Иванович, шину нужно будет совсем перетянуть, потому что теперь дорога ухабиста, шибень [Шибень — выбоины.]
такой везде
пошел… Да если позволите доложить: перед у брички совсем расшатался,
так что она, может быть, и двух станций
не сделает.
— Дурак! когда захочу продать,
так продам. Еще пустился в рассужденья! Вот посмотрю я: если ты мне
не приведешь сейчас кузнецов да в два часа
не будет все готово,
так я тебе
такую дам потасовку… сам на себе лица
не увидишь!
Пошел! ступай!
В это время, когда экипаж был
таким образом остановлен, Селифан и Петрушка, набожно снявши шляпу, рассматривали, кто, как, в чем и на чем ехал, считая числом, сколько было всех и пеших и ехавших, а барин, приказавши им
не признаваться и
не кланяться никому из знакомых лакеев, тоже принялся рассматривать робко сквозь стеклышка, находившиеся в кожаных занавесках: за гробом
шли, снявши шляпы, все чиновники.
С товарищами
не водись, они тебя добру
не научат; а если уж
пошло на то,
так водись с теми, которые побогаче, чтобы при случае могли быть тебе полезными.
Нельзя, однако же, сказать, чтобы природа героя нашего была
так сурова и черства и чувства его были до того притуплены, чтобы он
не знал ни жалости, ни сострадания; он чувствовал и то и другое, он бы даже хотел помочь, но только, чтобы
не заключалось это в значительной сумме, чтобы
не трогать уже тех денег, которых положено было
не трогать; словом, отцовское наставление: береги и копи копейку —
пошло впрок.
Шесть лет возилась около здания; но климат, что ли, мешал, или материал уже был
такой, только никак
не шло казенное здание выше фундамента.
Как-то в жарком разговоре, а может быть, несколько и выпивши, Чичиков назвал другого чиновника поповичем, а тот, хотя действительно был попович, неизвестно почему обиделся жестоко и ответил ему тут же сильно и необыкновенно резко, именно вот как: «Нет, врешь, я статский советник, а
не попович, а вот ты
так попович!» И потом еще прибавил ему в пику для большей досады: «Да вот, мол, что!» Хотя он отбрил
таким образом его кругом, обратив на него им же приданное название, и хотя выражение «вот, мол, что!» могло быть сильно, но, недовольный сим, он
послал еще на него тайный донос.
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и
пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти
такими словами: «Ну,
не дурак ли я был доселе?
Тут обыкновенно представлялась ему молодая хозяйка, свежая, белолицая бабенка, может быть, даже из купеческого сословия, впрочем, однако же, образованная и воспитанная
так, как и дворянка, — чтобы понимала и музыку, хотя, конечно, музыка и
не главное, но почему же, если уже
так заведено, зачем же
идти противу общего мнения?
— Хорошо; положим, он вас оскорбил, зато вы и поквитались с ним: он вам, и вы ему. Но расставаться навсегда из пустяка, — помилуйте, на что же это похоже? Как же оставлять дело, которое только что началось? Если уже избрана цель,
так тут уже нужно
идти напролом. Что глядеть на то, что человек плюется! Человек всегда плюется; да вы
не отыщете теперь во всем свете
такого, который бы
не плевался.
— Жена — хлопотать! — продолжал Чичиков. — Ну, что ж может какая-нибудь неопытная молодая женщина? Спасибо, что случились добрые люди, которые посоветовали
пойти на мировую. Отделался он двумя тысячами да угостительным обедом. И на обеде, когда все уже развеселились, и он также, вот и говорят они ему: «
Не стыдно ли тебе
так поступить с нами? Ты все бы хотел нас видеть прибранными, да выбритыми, да во фраках. Нет, ты полюби нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит».
«Нет, я
не так, — говорил Чичиков, очутившись опять посреди открытых полей и пространств, — нет, я
не так распоряжусь. Как только, даст Бог, все покончу благополучно и сделаюсь действительно состоятельным, зажиточным человеком, я поступлю тогда совсем иначе: будет у меня и повар, и дом, как полная чаша, но будет и хозяйственная часть в порядке. Концы сведутся с концами, да понемножку всякий год будет откладываться сумма и для потомства, если только Бог
пошлет жене плодородье…» — Эй ты — дурачина!
— Да уж в работниках
не будете иметь недостатку. У нас целые деревни
пойдут в работы: бесхлебье
такое, что и
не запомним. Уж вот беда-то, что
не хотите нас совсем взять, а отслужили бы верою вам, ей-богу, отслужили. У вас всякому уму научишься, Константин Федорович.
Так прикажите принять в последний раз.
С соболезнованием рассказывал он, как велика необразованность соседей помещиков; как мало думают они о своих подвластных; как они даже смеялись, когда он старался изъяснить, как необходимо для хозяйства устроенье письменной конторы, контор комиссии и даже комитетов, чтобы тем предохранить всякие кражи и всякая вещь была бы известна, чтобы писарь, управитель и бухгалтер образовались бы
не как-нибудь, но оканчивали бы университетское воспитанье; как, несмотря на все убеждения, он
не мог убедить помещиков в том, что какая бы выгода была их имениям, если бы каждый крестьянин был воспитан
так, чтобы,
идя за плугом, мог читать в то же время книгу о громовых отводах.
— Да никакого толку
не добьетесь, — сказал проводник, — у нас бестолковщина. У нас всем, изволите видеть, распоряжается комиссия построения, отрывает всех от дела,
посылает куды угодно. Только и выгодно у нас, что в комиссии построения. — Он, как видно, был недоволен на комиссию построенья. — У нас
так заведено, что все водят за нос барина. Он думает, что всё-с как следует, а ведь это названье только одно.
— Да я и строений для этого
не строю; у меня нет зданий с колоннами да фронтонами. Мастеров я
не выписываю из-за границы. А уж крестьян от хлебопашества ни за что
не оторву. На фабриках у меня работают только в голодный год, всё пришлые, из-за куска хлеба. Этаких фабрик наберется много. Рассмотри только попристальнее свое хозяйство, то увидишь — всякая тряпка
пойдет в дело, всякая дрянь даст доход,
так что после отталкиваешь только да говоришь:
не нужно.
— Мне совестно наложить на вас
такую неприятную комиссию, потому что одно изъяснение с
таким человеком для меня уже неприятная комиссия. Надобно вам сказать, что он из простых, мелкопоместных дворян нашей губернии, выслужился в Петербурге, вышел кое-как в люди, женившись там на чьей-то побочной дочери, и заважничал. Задает здесь тоны. Да у нас в губернии,
слава богу, народ живет
не глупый: мода нам
не указ, а Петербург —
не церковь.
— Поверьте мне, это малодушие, — отвечал очень покойно и добродушно философ-юрист. — Старайтесь только, чтобы производство дела было все основано на бумагах, чтобы на словах ничего
не было. И как только увидите, что дело
идет к развязке и удобно к решению, старайтесь —
не то чтобы оправдывать и защищать себя, — нет, просто спутать новыми вводными и
так посторонними статьями.
— Афанасий Васильевич! вновь скажу вам — это другое. В первом случае я вижу, что я все-таки делаю. Говорю вам, что я готов
пойти в монастырь и самые тяжкие, какие на меня ни наложат, труды и подвиги я буду исполнять там. Я уверен, что
не мое дело рассуждать, что взыщется <с тех>, которые заставили меня делать; там я повинуюсь и знаю, что Богу повинуюсь.
— А зачем же
так вы
не рассуждаете и в делах света? Ведь и в свете мы должны служить Богу, а
не кому иному. Если и другому кому служим, мы потому только служим, будучи уверены, что
так Бог велит, а без того мы бы и
не служили. Что ж другое все способности и дары, которые розные у всякого? Ведь это орудия моленья нашего: то — словами, а это делом. Ведь вам же в монастырь нельзя
идти: вы прикреплены к миру, у вас семейство.
Произошла
такая бестолковщина: донос сел верхом на доносе, и
пошли открываться
такие дела, которых и солнце
не видало, и даже
такие, которых и
не было.