Неточные совпадения
— Да
как сказать числом? Ведь неизвестно, сколько умирало,
их никто не считал.
— Ну, так я ж тебе скажу прямее, — сказал
он, поправившись, — только, пожалуйста, не проговорись
никому. Я задумал жениться; но нужно тебе знать, что отец и мать невесты преамбиционные люди. Такая, право, комиссия: не рад, что связался, хотят непременно, чтоб у жениха было никак не меньше трехсот душ, а так
как у меня целых почти полутораста крестьян недостает…
Он уже позабывал сам, сколько у
него было чего, и помнил только, в
каком месте стоял у
него в шкафу графинчик с остатком какой-нибудь настойки, на котором
он сам сделал наметку, чтобы
никто воровским образом ее не выпил, да где лежало перышко или сургучик.
—
Как же, пошлем и за
ним! — сказал председатель. — Все будет сделано, а чиновным вы
никому не давайте ничего, об этом я вас прошу. Приятели мои не должны платить. — Сказавши это,
он тут же дал какое-то приказанье Ивану Антоновичу,
как видно
ему не понравившееся. Крепости произвели, кажется, хорошее действие на председателя, особливо когда
он увидел, что всех покупок было почти на сто тысяч рублей. Несколько минут
он смотрел в глаза Чичикову с выраженьем большого удовольствия и наконец сказал...
Почтмейстер вдался более в философию и читал весьма прилежно, даже по ночам, Юнговы «Ночи» и «Ключ к таинствам натуры» Эккартсгаузена, [Юнговы «Ночи» — поэма английского поэта Э. Юнга (1683–1765) «Жалобы, или Ночные думы о жизни, смерти и бессмертии» (1742–1745); «Ключ к таинствам натуры» (1804) — религиозно-мистическое сочинение немецкого писателя К. Эккартсгаузена (1752–1803).] из которых делал весьма длинные выписки, но
какого рода
они были, это
никому не было известно; впрочем,
он был остряк, цветист в словах и любил,
как сам выражался, уснастить речь.
Как ни велик был в обществе вес Чичикова, хотя
он и миллионщик, и в лице
его выражалось величие и даже что-то марсовское и военное, но есть вещи, которых дамы не простят
никому, будь
он кто бы ни было, и тогда прямо пиши пропало!
Оказалось, что Чичиков давно уже был влюблен, и виделись
они в саду при лунном свете, что губернатор даже бы отдал за
него дочку, потому что Чичиков богат,
как жид, если бы причиною не была жена
его, которую
он бросил (откуда
они узнали, что Чичиков женат, — это
никому не было ведомо), и что жена, которая страдает от безнадежной любви, написала письмо к губернатору самое трогательное, и что Чичиков, видя, что отец и мать никогда не согласятся, решился на похищение.
В это время, когда экипаж был таким образом остановлен, Селифан и Петрушка, набожно снявши шляпу, рассматривали, кто,
как, в чем и на чем ехал, считая числом, сколько было всех и пеших и ехавших, а барин, приказавши
им не признаваться и не кланяться
никому из знакомых лакеев, тоже принялся рассматривать робко сквозь стеклышка, находившиеся в кожаных занавесках: за гробом шли, снявши шляпы, все чиновники.
Никто не видал, чтобы
он хоть раз был не тем, чем всегда, хоть на улице, хоть у себя дома; хоть бы раз показал
он в чем-нибудь участье, хоть бы напился пьян и в пьянстве рассмеялся бы; хоть бы даже предался дикому веселью,
какому предается разбойник в пьяную минуту, но даже тени не было в
нем ничего такого.
Не загляни автор поглубже
ему в душу, не шевельни на дне ее того, что ускользает и прячется от света, не обнаружь сокровеннейших мыслей, которых
никому другому не вверяет человек, а покажи
его таким,
каким он показался всему городу, Манилову и другим людям, и все были бы радешеньки и приняли бы
его за интересного человека.
И вдруг предстал в
его мыслях,
как живой,
его ни с кем не сравненный, чудесный воспитатель,
никем не заменимый Александр Петрович, — и в три ручья потекли вдруг слезы из глаз
его.
Сам же
он во всю жизнь свою не ходил по другой улице, кроме той, которая вела к месту
его службы, где не было никаких публичных красивых зданий; не замечал
никого из встречных, был ли
он генерал или князь; в глаза не знал прихотей,
какие дразнят в столицах людей, падких на невоздержанье, и даже отроду не был в театре.
— Да вот, ваше превосходительство,
как!.. — Тут Чичиков осмотрелся и, увидя, что камердинер с лоханкою вышел, начал так: — Есть у меня дядя, дряхлый старик. У
него триста душ и, кроме меня, наследников
никого. Сам управлять именьем, по дряхлости, не может, а мне не передает тоже. И
какой странный приводит резон: «Я, говорит, племянника не знаю; может быть,
он мот. Пусть
он докажет мне, что
он надежный человек, пусть приобретет прежде сам собой триста душ, тогда я
ему отдам и свои триста душ».
— Константин Федорович! Платон Михайлович! — вскрикнул
он. — Отцы родные! вот одолжили приездом! Дайте протереть глаза! Я уж, право, думал, что ко мне
никто не заедет. Всяк бегает меня,
как чумы: думает — попрошу взаймы. Ох, трудно, трудно, Константин Федорович! Вижу — сам всему виной! Что делать? свинья свиньей зажил. Извините, господа, что принимаю вас в таком наряде: сапоги,
как видите, с дырами. Да чем вас потчевать, скажите?
— Я никак в том не сомневаюсь, что вы на это дело совершенно будете согласны, — сказал Чичиков, — потому что это дело совершенно в том роде,
как мы сейчас говорили. Совершено
оно будет между солидными людьми втайне, и соблазна
никому.
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И,
никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «
Как ты мил!» // При сих словах
он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Когда б
он знал,
какая рана // Моей Татьяны сердце жгла! // Когда бы ведала Татьяна, // Когда бы знать она могла, // Что завтра Ленский и Евгений // Заспорят о могильной сени; // Ах, может быть, ее любовь // Друзей соединила б вновь! // Но этой страсти и случайно // Еще
никто не открывал. // Онегин обо всем молчал; // Татьяна изнывала тайно; // Одна бы няня знать могла, // Да недогадлива была.
Так проповедовал Евгений. // Сквозь слез не видя ничего, // Едва дыша, без возражений, // Татьяна слушала
его. //
Он подал руку ей. Печально // (
Как говорится, машинально) // Татьяна молча оперлась, // Головкой томною склонясь; // Пошли домой вкруг огорода; // Явились вместе, и
никто // Не вздумал
им пенять на то: // Имеет сельская свобода // Свои счастливые права, //
Как и надменная Москва.
Как на досадную разлуку, // Татьяна ропщет на ручей; // Не видит
никого, кто руку // С той стороны подал бы ей; // Но вдруг сугроб зашевелился, // И кто ж из-под
него явился? // Большой, взъерошенный медведь; // Татьяна ах! а
он реветь, // И лапу с острыми когтями // Ей протянул; она скрепясь // Дрожащей ручкой оперлась // И боязливыми шагами // Перебралась через ручей; // Пошла — и что ж? медведь за ней!
И в одиночестве жестоком // Сильнее страсть ее горит, // И об Онегине далеком // Ей сердце громче говорит. // Она
его не будет видеть; // Она должна в
нем ненавидеть // Убийцу брата своего; // Поэт погиб… но уж
его //
Никто не помнит, уж другому //
Его невеста отдалась. // Поэта память пронеслась, //
Как дым по небу голубому, // О
нем два сердца, может быть, // Еще грустят… На что грустить?..