Он винился вслух, не объясняя, однако же, в чем дело, и приставал к Нине Александровне, уверяя ее поминутно, что «это он, он сам причиной, и
никто как он… единственно из приятного любопытства… и что „усопший“ (так он почему-то упорно называл еще живого генерала) был даже гениальнейший человек!» Он особенно серьезно настаивал на гениальности, точно от этого могла произойти в эту минуту какая-нибудь необыкновенная польза.
Неточные совпадения
— И судя по тому, что князь краснеет от невинной шутки,
как невинная молодая девица, я заключаю, что
он,
как благородный юноша, питает в своем сердце самые похвальные намерения, — вдруг и совершенно неожиданно проговорил или, лучше сказать, прошамкал беззубый и совершенно до сих пор молчавший семидесятилетний старичок учитель, от которого
никто не мог ожидать, что
он хоть заговорит-то в этот вечер.
Компания Рогожина была почти в том же самом составе,
как и давеча утром; прибавился только какой-то беспутный старичишка, в свое время бывший редактором какой-то забулдыжной обличительной газетки и про которого шел анекдот, что
он заложил и пропил свои вставные на золоте зубы, и один отставной подпоручик, решительный соперник и конкурент, по ремеслу и по назначению, утрешнему господину с кулаками и совершенно
никому из рогожинцев не известный, но подобранный на улице, на солнечной стороне Невского проспекта, где
он останавливал прохожих и слогом Марлинского просил вспоможения, под коварным предлогом, что
он сам «по пятнадцати целковых давал в свое время просителям».
В высшей степени «готовых» опять-таки
никого из
них не было,
как и давеча, вследствие стараний самого Рогожина, имевшего целый день в виду свой визит к Настасье Филипповне.
Но те же самые предосторожности,
как относительно князя, Лебедев стал соблюдать и относительно своего семейства с самого переезда на дачу: под предлогом, чтобы не беспокоить князя,
он не пускал к
нему никого, топал ногами, бросался и гонялся за своими дочерьми, не исключая и Веры с ребенком, при первом подозрении, что
они идут на террасу, где находился князь, несмотря на все просьбы князя не отгонять
никого.
Слово неопределенное и недоговоренное; она мигом удержалась и не прибавила ничего более, но этого было уже довольно. Настасья Филипповна, проходившая
как бы не примечая
никого в особенности, вдруг обернулась в
их сторону и
как будто только теперь приметила Евгения Павловича.
Стоило иному только капельку почувствовать в сердце своем что-нибудь из какого-нибудь общечеловеческого и доброго ощущения, чтобы немедленно убедиться, что уж
никто так не чувствует,
как он, что
он передовой в общем развитии.
Князь смутился.
Ему,
как и очень многим в
его положении, казалось, что решительно
никто ничего не видит, не догадывается и не понимает.
— Как эт-то закончится война, так Иоанну-Воину беспременно отслужите молебен. Он выручил,
никто как он, батюшка, укрыл, под своим Святым стягом. Ему и помолитесь, A теперича марш к ротному котлу, небось живот-то подвело y Гориньки в австрицком плене. Не больно-то разносолами кормили колбасники. Да и не до еды было, небось, как потащили к ответу? — расспрашивал Игоря заботливый солдат.
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И,
никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «
Как ты мил!» // При сих словах
он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Когда б
он знал,
какая рана // Моей Татьяны сердце жгла! // Когда бы ведала Татьяна, // Когда бы знать она могла, // Что завтра Ленский и Евгений // Заспорят о могильной сени; // Ах, может быть, ее любовь // Друзей соединила б вновь! // Но этой страсти и случайно // Еще
никто не открывал. // Онегин обо всем молчал; // Татьяна изнывала тайно; // Одна бы няня знать могла, // Да недогадлива была.
Так проповедовал Евгений. // Сквозь слез не видя ничего, // Едва дыша, без возражений, // Татьяна слушала
его. //
Он подал руку ей. Печально // (
Как говорится, машинально) // Татьяна молча оперлась, // Головкой томною склонясь; // Пошли домой вкруг огорода; // Явились вместе, и
никто // Не вздумал
им пенять на то: // Имеет сельская свобода // Свои счастливые права, //
Как и надменная Москва.
Как на досадную разлуку, // Татьяна ропщет на ручей; // Не видит
никого, кто руку // С той стороны подал бы ей; // Но вдруг сугроб зашевелился, // И кто ж из-под
него явился? // Большой, взъерошенный медведь; // Татьяна ах! а
он реветь, // И лапу с острыми когтями // Ей протянул; она скрепясь // Дрожащей ручкой оперлась // И боязливыми шагами // Перебралась через ручей; // Пошла — и что ж? медведь за ней!
И в одиночестве жестоком // Сильнее страсть ее горит, // И об Онегине далеком // Ей сердце громче говорит. // Она
его не будет видеть; // Она должна в
нем ненавидеть // Убийцу брата своего; // Поэт погиб… но уж
его //
Никто не помнит, уж другому //
Его невеста отдалась. // Поэта память пронеслась, //
Как дым по небу голубому, // О
нем два сердца, может быть, // Еще грустят… На что грустить?..