Неточные совпадения
Что думал он в то время, когда молчал, — может быть, он говорил про себя: «И
ты, однако ж, хорош, не надоело
тебе сорок раз повторять одно и то же», — Бог ведает, трудно знать, что думает дворовый крепостной человек в то время, когда барин ему
дает наставление.
— Хорошо, я
тебе привезу барабан. Такой славный барабан, этак все будет: туррр… ру… тра-та-та, та-та-та… Прощай, душенька! прощай! — Тут поцеловал он его в голову и обратился к Манилову и его супруге с небольшим смехом, с каким обыкновенно обращаются к родителям,
давая им знать о невинности желаний их детей.
— Как же бы это сделать? — сказала хозяйка. — Рассказать-то мудрено, поворотов много; разве я
тебе дам девчонку, чтобы проводила. Ведь у
тебя, чай, место есть на козлах, где бы присесть ей.
— Пожалуй, я
тебе дам девчонку; она у меня знает дорогу, только
ты смотри! не завези ее, у меня уже одну завезли купцы.
—
Ты, однако, и тогда так говорил, — отвечал белокурый, — а когда я
тебе дал пятьдесят рублей, тут же просадил их.
— Ничего. Эх, брат, как покутили! Впрочем,
давай рюмку водки; какая у
тебя есть?
— Десять тысяч
ты за него не
дал, — заметил зять. — Он и одной не стоит.
— Продать! Да ведь я знаю
тебя, ведь
ты подлец, ведь
ты дорого не
дашь за них?
— Ну, послушай, чтоб доказать
тебе, что я вовсе не какой-нибудь скалдырник, [Скалдырник — скряга.] я не возьму за них ничего. Купи у меня жеребца, я
тебе дам их в придачу.
—
Ты их продашь,
тебе на первой ярмарке
дадут за них втрое больше.
— Когда
ты не хочешь на деньги, так вот что, слушай: я
тебе дам шарманку и все, сколько ни есть у меня, мертвые души, а
ты мне
дай свою бричку и триста рублей придачи.
— Я
тебе дам другую бричку. Вот пойдем в сарай, я
тебе покажу ее!
Ты ее только перекрасишь, и будет чудо бричка.
— Черта лысого получишь! хотел было, даром хотел отдать, но теперь вот не получишь же! Хоть три царства
давай, не отдам. Такой шильник, [Шильник — плут.] печник гадкий! С этих пор с
тобой никакого дела не хочу иметь. Порфирий, ступай скажи конюху, чтобы не
давал овса лошадям его, пусть их едят одно сено.
— Да ведь это не в банк; тут никакого не может быть счастья или фальши: все ведь от искусства; я даже
тебя предваряю, что я совсем не умею играть, разве что-нибудь мне
дашь вперед.
— Сколько же
ты мне
дашь вперед? — сказал Ноздрев.
«Экой скверный барин! — думал про себя Селифан. — Я еще не видал такого барина. То есть плюнуть бы ему за это!
Ты лучше человеку не
дай есть, а коня
ты должен накормить, потому что конь любит овес. Это его продовольство: что, примером, нам кошт, то для него овес, он его продовольство».
Все, не исключая и самого кучера, опомнились и очнулись только тогда, когда на них наскакала коляска с шестериком коней и почти над головами их раздалися крик сидевших в коляске
дам, брань и угрозы чужого кучера: «Ах
ты мошенник эдакой; ведь я
тебе кричал в голос: сворачивай, ворона, направо!
И вот,
давши барину порядочный оброк, завел
ты лавчонку, набрав заказов кучу, и пошел работать.
— „
Давал он
тебе пашпорт свой?“ — „Нет, не
давал он мне никакого пашпорта“.
„Так точно, — отвечаешь
ты бойко, — я не
давал ему, потому что пришел домой поздно, а отдал на подержание Антипу Прохорову, звонарю“.
Давал он
тебе пашпорт?“ — „Нет, не получал я от него пашпорта“.
Поедет на дрожках,
даст порядок, а между тем и словцо промолвит тому-другому: «Что, Михеич! нужно бы нам с
тобою доиграть когда-нибудь в горку».
Впрочем, обе
дамы нельзя сказать чтобы имели в своей натуре потребность наносить неприятность, и вообще в характерах их ничего не было злого, а так, нечувствительно, в разговоре рождалось само собою маленькое желание кольнуть друг друга; просто одна другой из небольшого наслаждения при случае всунет иное живое словцо: вот, мол,
тебе! на, возьми, съешь!
— Вот говорит пословица: «Для друга семь верст не околица!» — говорил он, снимая картуз. — Прохожу мимо, вижу свет в окне,
дай, думаю себе, зайду, верно, не спит. А! вот хорошо, что у
тебя на столе чай, выпью с удовольствием чашечку: сегодня за обедом объелся всякой дряни, чувствую, что уж начинается в желудке возня. Прикажи-ка мне набить трубку! Где твоя трубка?
— Ну, полно, брат, экой скрытный человек! Я, признаюсь, к
тебе с тем пришел: изволь, я готов
тебе помогать. Так и быть: подержу венец
тебе, коляска и переменные лошади будут мои, только с уговором:
ты должен мне
дать три тысячи взаймы. Нужны, брат, хоть зарежь!
— Дурак! когда захочу продать, так продам. Еще пустился в рассужденья! Вот посмотрю я: если
ты мне не приведешь сейчас кузнецов да в два часа не будет все готово, так я
тебе такую
дам потасовку… сам на себе лица не увидишь! Пошел! ступай!
Бывшие ученики его, умники и остряки, в которых ему мерещилась беспрестанно непокорность и заносчивое поведение, узнавши об жалком его положении, собрали тут же для него деньги, продав даже многое нужное; один только Павлуша Чичиков отговорился неимением и
дал какой-то пятак серебра, который тут же товарищи ему бросили, сказавши: «Эх
ты, жила!» Закрыл лицо руками бедный учитель, когда услышал о таком поступке бывших учеников своих; слезы градом полились из погасавших очей, как у бессильного дитяти.
Ты дай мне позабыть это, не знать этого, я тогда счастлив».
Кажись, неведомая сила подхватила
тебя на крыло к себе, и сам летишь, и все летит: летят версты, летят навстречу купцы на облучках своих кибиток, летит с обеих сторон лес с темными строями елей и сосен, с топорным стуком и вороньим криком, летит вся дорога невесть куда в пропадающую
даль, и что-то страшное заключено в сем быстром мельканье, где не успевает означиться пропадающий предмет, — только небо над головою, да легкие тучи, да продирающийся месяц одни кажутся недвижны.
Русь, куда ж несешься
ты?
дай ответ.
— Извини, брат! Ну, уморил. Да я бы пятьсот тысяч
дал за то только, чтобы посмотреть на твоего дядю в то время, как
ты поднесешь ему купчую на мертвые души. Да что, он слишком стар? Сколько ему лет?
«Нет, я не так, — говорил Чичиков, очутившись опять посреди открытых полей и пространств, — нет, я не так распоряжусь. Как только,
даст Бог, все покончу благополучно и сделаюсь действительно состоятельным, зажиточным человеком, я поступлю тогда совсем иначе: будет у меня и повар, и дом, как полная чаша, но будет и хозяйственная часть в порядке. Концы сведутся с концами, да понемножку всякий год будет откладываться сумма и для потомства, если только Бог пошлет жене плодородье…» — Эй
ты — дурачина!
Как вытерпишь на собственной коже то да другое, да как узнаешь, что всякая копейка алтынным гвоздем прибита, да как перейдешь все мытарства, тогда
тебя умудрит и вышколит <так>, что уж не
дашь промаха ни в каком предприятье и не оборвешься.
— Константин, пора
дать Павлу Ивановичу отдохнуть и поспать, — сказала хозяйка, — а
ты все болтаешь.
Неточные совпадения
Дай оглянусь. Простите ж, сени, // Где дни мои текли в глуши, // Исполнены страстей и лени // И снов задумчивой души. // А
ты, младое вдохновенье, // Волнуй мое воображенье, // Дремоту сердца оживляй, // В мой угол чаще прилетай, // Не
дай остыть душе поэта, // Ожесточиться, очерстветь // И наконец окаменеть // В мертвящем упоенье света, // В сем омуте, где с вами я // Купаюсь, милые друзья!
И вот ввели в семью чужую… // Да
ты не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое,
ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего
ты хочешь, попроси… //
Дай окроплю святой водою, //
Ты вся горишь…» — «Я не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с
тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
Кто б ни был
ты, о мой читатель, // Друг, недруг, я хочу с
тобой // Расстаться нынче как приятель. // Прости. Чего бы
ты за мной // Здесь ни искал в строфах небрежных, // Воспоминаний ли мятежных, // Отдохновенья ль от трудов, // Живых картин, иль острых слов, // Иль грамматических ошибок, //
Дай Бог, чтоб в этой книжке
ты // Для развлеченья, для мечты, // Для сердца, для журнальных сшибок // Хотя крупицу мог найти. // За сим расстанемся, прости!
Прости ж и
ты, мой спутник странный, // И
ты, мой верный идеал, // И
ты, живой и постоянный, // Хоть малый труд. Я с вами знал // Всё, что завидно для поэта: // Забвенье жизни в бурях света, // Беседу сладкую друзей. // Промчалось много, много дней // С тех пор, как юная Татьяна // И с ней Онегин в смутном сне // Явилися впервые мне — // И
даль свободного романа // Я сквозь магический кристалл // Еще не ясно различал.
Но здесь с победою поздравим // Татьяну милую мою // И в сторону свой путь направим, // Чтоб не забыть, о ком пою… // Да кстати, здесь о том два слова: // Пою приятеля младого // И множество его причуд. // Благослови мой долгий труд, // О
ты, эпическая муза! // И, верный посох мне вручив, // Не
дай блуждать мне вкось и вкрив. // Довольно. С плеч долой обуза! // Я классицизму отдал честь: // Хоть поздно, а вступленье есть.