Неточные совпадения
Какие бывают эти общие залы — всякий проезжающий знает очень хорошо: те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от трубочного дыма и залосненные снизу спинами разных проезжающих,
а еще более туземными купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест и сам-сём испивать свою известную пару чаю; тот же закопченный потолок; та же копченая люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали и звенели всякий раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом, на котором сидела такая же бездна чайных чашек, как птиц на морском берегу; те же картины во всю стену, писанные масляными красками, — словом, все то же, что и везде; только и разницы, что на одной картине изображена
была нимфа с такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда
не видывал.
Как в просвещенной Европе, так и в просвещенной России
есть теперь весьма много почтенных людей, которые без того
не могут покушать в трактире, чтоб
не поговорить с слугою,
а иногда даже забавно пошутить над ним.
Лица у них
были полные и круглые, на иных даже
были бородавки, кое-кто
был и рябоват, волос они на голове
не носили ни хохлами, ни буклями, ни на манер «черт меня побери», как говорят французы, — волосы у них
были или низко подстрижены, или прилизаны,
а черты лица больше закругленные и крепкие.
А я ее по усам!» Иногда при ударе карт по столу вырывались выражения: «
А!
была не была,
не с чего, так с бубен!» Или же просто восклицания: «черви! червоточина! пикенция!» или: «пикендрас! пичурущух пичура!» и даже просто: «пичук!» — названия, которыми перекрестили они масти в своем обществе.
Проехавши пятнадцатую версту, он вспомнил, что здесь, по словам Манилова, должна
быть его деревня, но и шестнадцатая верста пролетела мимо,
а деревни все
не было видно, и если бы
не два мужика, попавшиеся навстречу, то вряд ли бы довелось им потрафить на лад.
— Маниловка, может
быть,
а не Заманиловка?
— Направо, — сказал мужик. — Это
будет тебе дорога в Маниловку;
а Заманиловки никакой нет. Она зовется так, то
есть ее прозвание Маниловка,
а Заманиловки тут вовсе нет. Там прямо на горе увидишь дом, каменный, в два этажа, господский дом, в котором, то
есть, живет сам господин. Вот это тебе и
есть Маниловка,
а Заманиловки совсем нет никакой здесь и
не было.
Проехавши две версты, встретили поворот на проселочную дорогу, но уже и две, и три, и четыре версты, кажется, сделали,
а каменного дома в два этажа все еще
не было видно.
Даже самая погода весьма кстати прислужилась: день
был не то ясный,
не то мрачный,
а какого-то светло-серого цвета, какой бывает только на старых мундирах гарнизонных солдат, этого, впрочем, мирного войска, но отчасти нетрезвого по воскресным дням.
— О, вы еще
не знаете его, — отвечал Манилов, — у него чрезвычайно много остроумия. Вот меньшой, Алкид, тот
не так быстр,
а этот сейчас, если что-нибудь встретит, букашку, козявку, так уж у него вдруг глазенки и забегают; побежит за ней следом и тотчас обратит внимание. Я его прочу по дипломатической части. Фемистоклюс, — продолжал он, снова обратясь к нему, — хочешь
быть посланником?
—
А не могу знать; об этом, я полагаю, нужно спросить приказчика. Эй, человек! позови приказчика, он должен
быть сегодня здесь.
Но Чичиков сказал просто, что подобное предприятие, или негоция, никак
не будет несоответствующею гражданским постановлениям и дальнейшим видам России,
а чрез минуту потом прибавил, что казна получит даже выгоды, ибо получит законные пошлины.
Каких гонений, каких преследований
не испытал, какого горя
не вкусил,
а за что? за то, что соблюдал правду, что
был чист на своей совести, что подавал руку и вдовице беспомощной, и сироте-горемыке!..
—
А верст шестьдесят
будет. Как жаль мне, что нечего вам покушать!
не хотите ли, батюшка,
выпить чаю?
За огородами следовали крестьянские избы, которые хотя
были выстроены врассыпную и
не заключены в правильные улицы, но, по замечанию, сделанному Чичиковым, показывали довольство обитателей, ибо
были поддерживаемы как следует: изветшавший тес на крышах везде
был заменен новым; ворота нигде
не покосились,
а в обращенных к нему крестьянских крытых сараях заметил он где стоявшую запасную почти новую телегу,
а где и две.
У нас
не то: у нас
есть такие мудрецы, которые с помещиком, имеющим двести душ,
будут говорить совсем иначе, нежели с тем, у которого их триста,
а с тем, у которого их триста,
будут говорить опять
не так, как с тем, у которого их пятьсот,
а с тем, у которого их пятьсот, опять
не так, как с тем, у которого их восемьсот, — словом, хоть восходи до миллиона, всё найдутся оттенки.
В обществе и на вечеринке,
будь все небольшого чина, Прометей так и останется Прометеем,
а чуть немного повыше его, с Прометеем сделается такое превращение, какого и Овидий
не выдумает: муха, меньше даже мухи, уничтожился в песчинку!
— Бог приберег от такой беды, пожар бы еще хуже; сам сгорел, отец мой. Внутри у него как-то загорелось, чересчур
выпил, только синий огонек пошел от него, весь истлел, истлел и почернел, как уголь,
а такой
был преискусный кузнец! и теперь мне выехать
не на чем: некому лошадей подковать.
— Право, я боюсь на первых-то порах, чтобы как-нибудь
не понести убытку. Может
быть, ты, отец мой, меня обманываешь,
а они того… они больше как-нибудь стоят.
— Послушайте, матушка… эх, какие вы! что ж они могут стоить? Рассмотрите: ведь это прах. Понимаете ли? это просто прах. Вы возьмите всякую негодную, последнюю вещь, например, даже простую тряпку, и тряпке
есть цена: ее хоть, по крайней мере, купят на бумажную фабрику,
а ведь это ни на что
не нужно. Ну, скажите сами, на что оно нужно?
Вы собирали его, может
быть, около года, с заботами, со старанием, хлопотами; ездили, морили пчел, кормили их в погребе целую зиму;
а мертвые души дело
не от мира сего.
— Ох,
не припоминай его, бог с ним! — вскрикнула она, вся побледнев. — Еще третьего дня всю ночь мне снился окаянный. Вздумала
было на ночь загадать на картах после молитвы, да, видно, в наказание-то Бог и наслал его. Такой гадкий привиделся;
а рога-то длиннее бычачьих.
—
Есть из чего сердиться! Дело яйца выеденного
не стоит,
а я стану из-за него сердиться!
— Я уж знала это: там все хорошая работа. Третьего года сестра моя привезла оттуда теплые сапожки для детей: такой прочный товар, до сих пор носится. Ахти, сколько у тебя тут гербовой бумаги! — продолжала она, заглянувши к нему в шкатулку. И в самом деле, гербовой бумаги
было там немало. — Хоть бы мне листок подарил!
а у меня такой недостаток; случится в суд просьбу подать,
а и
не на чем.
Для него решительно ничего
не значат все господа большой руки, живущие в Петербурге и Москве, проводящие время в обдумывании, что бы такое
поесть завтра и какой бы обед сочинить на послезавтра, и принимающиеся за этот обед
не иначе, как отправивши прежде в рот пилюлю; глотающие устерс, [Устерс — устриц.] морских пауков и прочих чуд,
а потом отправляющиеся в Карлсбад или на Кавказ.
Собакевича знаешь?» — спросил он и тут же услышал, что старуха знает
не только Собакевича, но и Манилова, и что Манилов
будет поделикатней Собакевича: велит тотчас сварить курицу, спросит и телятинки; коли
есть баранья печенка, то и бараньей печенки спросит, и всего только что попробует,
а Собакевич одного чего-нибудь спросит, да уж зато всё съест, даже и подбавки потребует за ту же цену.
—
А ведь
будь только двадцать рублей в кармане, — продолжал Ноздрев, — именно
не больше как двадцать, я отыграл бы всё, то
есть кроме того, что отыграл бы, вот как честный человек, тридцать тысяч сейчас положил бы в бумажник.
— Ты можешь себе говорить, что хочешь,
а я тебе говорю, что и десяти
не выпьешь.
Одна
была такая разодетая, рюши на ней, и трюши, и черт знает чего
не было… я думаю себе только: «черт возьми!»
А Кувшинников, то
есть это такая бестия, подсел к ней и на французском языке подпускает ей такие комплименты…
Сначала они
было береглись и переступали осторожно, но потом, увидя, что это ни к чему
не служит, брели прямо,
не разбирая, где большая,
а где меньшая грязь.
Ноздрев повел их в свой кабинет, в котором, впрочем,
не было заметно следов того, что бывает в кабинетах, то
есть книг или бумаги; висели только сабли и два ружья — одно в триста,
а другое в восемьсот рублей.
— Нет, сооружай, брат, сам,
а я
не могу, жена
будет в большой претензии, право, я должен ей рассказать о ярмарке. Нужно, брат, право, нужно доставить ей удовольствие. Нет, ты
не держи меня!
— Ну, так я ж тебе скажу прямее, — сказал он, поправившись, — только, пожалуйста,
не проговорись никому. Я задумал жениться; но нужно тебе знать, что отец и мать невесты преамбиционные люди. Такая, право, комиссия:
не рад, что связался, хотят непременно, чтоб у жениха
было никак
не меньше трехсот душ,
а так как у меня целых почти полутораста крестьян недостает…
— Когда ты
не хочешь на деньги, так вот что, слушай: я тебе дам шарманку и все, сколько ни
есть у меня, мертвые души,
а ты мне дай свою бричку и триста рублей придачи.
— Фетюк просто! Я думал
было прежде, что ты хоть сколько-нибудь порядочный человек,
а ты никакого
не понимаешь обращения. С тобой никак нельзя говорить, как с человеком близким… никакого прямодушия, ни искренности! совершенный Собакевич, такой подлец!
— Партии нет возможности оканчивать, — говорил Чичиков и заглянул в окно. Он увидел свою бричку, которая стояла совсем готовая,
а Селифан ожидал, казалось, мановения, чтобы подкатить под крыльцо, но из комнаты
не было никакой возможности выбраться: в дверях стояли два дюжих крепостных дурака.
«Что ни говори, — сказал он сам себе, —
а не подоспей капитан-исправник, мне бы, может
быть,
не далось бы более и на свет божий взглянуть!
«Экой скверный барин! — думал про себя Селифан. — Я еще
не видал такого барина. То
есть плюнуть бы ему за это! Ты лучше человеку
не дай
есть,
а коня ты должен накормить, потому что конь любит овес. Это его продовольство: что, примером, нам кошт, то для него овес, он его продовольство».
Хотя ему на часть и доставался всегда овес похуже и Селифан
не иначе всыпал ему в корыто, как сказавши прежде: «Эх ты, подлец!» — но, однако ж, это все-таки
был овес,
а не простое сено, он жевал его с удовольствием и часто засовывал длинную морду свою в корытца к товарищам поотведать, какое у них
было продовольствие, особливо когда Селифана
не было в конюшне, но теперь одно сено… нехорошо; все
были недовольны.
Пьян ты, что ли?» Селифан почувствовал свою оплошность, но так как русский человек
не любит сознаться перед другим, что он виноват, то тут же вымолвил он, приосанясь: «
А ты что так расскакался? глаза-то свои в кабаке заложил, что ли?» Вслед за сим он принялся отсаживать назад бричку, чтобы высвободиться таким образом из чужой упряжи, но
не тут-то
было, все перепуталось.
Откуда возьмется и надутость и чопорность, станет ворочаться по вытверженным наставлениям, станет ломать голову и придумывать, с кем и как, и сколько нужно говорить, как на кого смотреть, всякую минуту
будет бояться, чтобы
не сказать больше, чем нужно, запутается наконец сама, и кончится тем, что станет наконец врать всю жизнь, и выдет просто черт знает что!» Здесь он несколько времени помолчал и потом прибавил: «
А любопытно бы знать, чьих она? что, как ее отец? богатый ли помещик почтенного нрава или просто благомыслящий человек с капиталом, приобретенным на службе?
Фронтон тоже никак
не пришелся посреди дома, как ни бился архитектор, потому что хозяин приказал одну колонну сбоку выкинуть, и оттого очутилось
не четыре колонны, как
было назначено,
а только три.
— Ну, может
быть, это вам так показалось: он только что масон,
а такой дурак, какого свет
не производил.
Есть лица, которые существуют на свете
не как предмет,
а как посторонние крапинки или пятнышки на предмете.
—
А что ж, душенька, так у них делается, я
не виноват, так у них у всех делается. Все что ни
есть ненужного, что Акулька у нас бросает, с позволения сказать, в помойную лохань, они его в суп! да в суп! туда его!
Собакевич слушал все по-прежнему, нагнувши голову, и хоть бы что-нибудь похожее на выражение показалось на лице его. Казалось, в этом теле совсем
не было души, или она у него
была, но вовсе
не там, где следует,
а, как у бессмертного кощея, где-то за горами и закрыта такою толстою скорлупою, что все, что ни ворочалось на дне ее,
не производило решительно никакого потрясения на поверхности.
— Да, конечно, мертвые, — сказал Собакевич, как бы одумавшись и припомнив, что они в самом деле
были уже мертвые,
а потом прибавил: — Впрочем, и то сказать: что из этих людей, которые числятся теперь живущими? Что это за люди? Мухи,
а не люди.
— Ну нет,
не мечта! Я вам доложу, каков
был Михеев, так вы таких людей
не сыщете: машинища такая, что в эту комнату
не войдет; нет, это
не мечта!
А в плечищах у него
была такая силища, какой нет у лошади; хотел бы я знать, где бы вы в другом месте нашли такую мечту!
Но нет: я думаю, ты все
был бы тот же, хотя бы даже воспитали тебя по моде, пустили бы в ход и жил бы ты в Петербурге,
а не в захолустье.
Да вот теперь у тебя под властью мужики: ты с ними в ладу и, конечно, их
не обидишь, потому что они твои, тебе же
будет хуже;
а тогда бы у тебя
были чиновники, которых бы ты сильно пощелкивал, смекнувши, что они
не твои же крепостные, или грабил бы ты казну!