Неточные совпадения
Завещаю всем моим соотечественникам (основываясь единственно на
том, что всякий писатель должен
оставить после себя какую-нибудь благую мысль в наследство читателям), завещаю им лучшее из всего, что произвело перо мое, завещаю им мое сочинение, под названием «Прощальная повесть».
Да вспомнят также мои соотечественники, что, и не бывши писателем, всякий отходящий от мира брат наш имеет право
оставить нам что-нибудь в виде братского поученья, и в этом случае нечего глядеть ни на малость его звания, ни на бессилие, ни на самое неразумие его, нужно помнить только
то, что человек, лежащий на смертном одре, может иное видеть лучше
тех, которые кружатся среди мира.
Оставивши все прочее в сторону, посмотрим на нашу Россию, и в особенности на
то, что у нас так часто перед глазами, — на множество всякого рода злоупотреблений.
Словом, многобожие
оставит он в сторону, а извлечет из «Одиссеи»
то, что ему следует из нее извлечь, —
то, что ощутительно в ней видимо всем, что легло в дух ее содержания и для чего написана сама «Одиссея»,
то есть, что человеку везде, на всяком поприще, предстоит много бед, что нужно с ними бороться, — для
того и жизнь дана человеку, — что ни в каком случае не следует унывать, как не унывал и Одиссей, который во всякую трудную и тяжелую минуту обращался к своему милому сердцу, не подозревая сам, что таковым внутренним обращением к самому себе он уже творил
ту внутреннюю молитву Богу, которую в минуты бедствий совершает всякий человек, даже не имеющий никакого понятия о Боге.
Видишь на всяком шагу, как хотел он облечь во всю обворожительную красоту поэзии
то, что хотел бы утвердить навеки в людях, как стремился укрепить в народных обычаях
то, что в них похвально, напомнить человеку лучшее и святейшее, что есть в нем и что он способен позабывать всякую минуту,
оставить в каждом лице своем пример каждому на его отдельном поприще, а всем вообще
оставить пример в своем неутомимом Одиссее на общечеловеческом поприще.
Это строгое почитание обычаев, это благоговейное уважение власти и начальников, несмотря на ограниченные пределы самой власти, эта девственная стыдливость юношей, эта благость и благодушное безгневие старцев, это радушное гостеприимство, это уважение и почти благоговение к человеку, как представителю образа Божия, это верование, что ни одна благая мысль не зарождается в голове его без верховной воли высшего нас существа и что ничего не может он сделать своими собственными силами, словом — все, всякая малейшая черта в «Одиссее» говорит о внутреннем желании поэта всех поэтов
оставить древнему человеку живую и полную книгу законодательства в
то время, когда еще не было ни законодателей, ни учредителей порядков, когда еще никакими гражданскими и письменными постановленьями не были определены отношения людей, когда люди еще многого не ведали и даже не предчувствовали и когда один только божественный старец все видел, слышал, соображал и предчувствовал, слепец, лишенный зрения, общего всем людям, и вооруженный
тем внутренним оком, которого не имеют люди!
Холодна старость дух, у лиры глас отъемлет:
Екатерины муза дремлет. //…Петь
Уж не могу. Другим певцам греметь
Мои
оставлю ветхи струны.
Да черплют вновь из них перуны
Тех чистых пламенных огней,
Как пел я трех царей.
Оставим личность императора Николая и разберем, что такое монарх вообще, как Божий помазанник, обязанный стремить вверенный ему народ к
тому свету, в котором обитает Бог, и вправе ли был Пушкин уподобить его древнему боговидцу Моисею?
В минуты сознания своего они сами
оставили свои душевные портреты, которые отозвались бы самохвальством, если бы их жизнь не была
тому подкрепленьем.
Нужно даже особенно позаботиться о
том, чтобы вся ответственность легла на него одного, чтобы он решился публично, перед глазами всей публики сыграть сам по порядку одну за другою все второстепенные роли, дабы
оставить живые образцы второстепенным актерам, которые заучивают свои роли по мертвым образцам, дошедшим до них по какому-то темному преданию, которые образовались книжным научением и не видят себе никакого живого интереса в своих ролях.
Разумею
то место в последней главе, когда, изобразив выезд Чичикова из города, писатель, на время
оставляя своего героя среди столбовой дороги, становится сам на его место и, пораженный скучным однообразьем предметов, пустынной бесприютностью пространств наших и грустной песней, несущейся по всему лицу земли русской от моря до моря, обращается в лирическом воззванье к самой России, спрашивая у нее самой объясненья непонятного чувства, его объявшего,
то есть: зачем и почему ему кажется, что будто всё, что ни есть в ней, от предмета одушевленного до бездушного, вперило на него глаза свои и чего-то ждет от него.
Но все было сожжено, и притом в
ту минуту, когда, видя перед собою смерть, мне очень хотелось
оставить после себя хоть что-нибудь, обо мне лучше напоминающее.
Относительно женщин вы руководствуетесь первыми впечатлениями: которая вам не понравилась, вы
ту оставляете.
Предтеча взят именно в
тот миг, когда, указавши на Спасителя перстом, произносит: «Се Агнец, взъемляй грехи мира!» И вся толпа, не
оставляя выражений лиц своих, устремляется или глазом, или мыслию к
Тому, на Которого указал пророк.
Если он так же, как Иванов, плюнул на все приличия и условия светские, надел простую куртку и, отогнавши от себя мысль не только об удовольствиях и пирушках, но даже мысль завестись когда-либо женою и семейством или каким-либо хозяйством, ведет жизнь истинно монашескую, корпя день и ночь над своей работой и молясь ежеминутно, — тогда нечего долго рассуждать, а нужно дать ему средства работать, незачем также торопить и подталкивать его —
оставьте его в покое: подтолкнет его Бог без вас; ваше дело только смотреть за
тем, чтобы он не умер с голода.
И до сих пор еще, к нашему стыду, указывают нам европейцы на своих великих людей, умней которых бывают у нас иногда и невеликие люди; но
те хоть какое-нибудь
оставили после себя дело прочное, а мы производим кучи дел, и все, как пыль, сметаются они с земли вместе с нами.
Не объявляя его никому, вы расспросите всякого замечательного офицера, как бы он поступил на вашем месте; вы не
оставите неуслышанным ни одного мнения, ни даже совета от кого бы
то ни было, хотя бы от стоящего на низком месте, зная, что иногда Бог может внушить и простому человеку умное мнение.
Старайтесь также, чтобы не было плача при расставанье с вами, если бы случилось вам
оставлять вашу должность, но чтобы бодрей и свежей еще глядел каждый вперед, а потому ко дню расставанья копите все, что хотели бы вы сказать в наставленье каждому: в этот день будут для них святы все слова ваши, и
то, чего бы они не приняли и не исполнили прежде,
то теперь примут и после вас исполнят.
Взявши картину, его пленившую, он не
оставляет ее по
тех пор, покуда не исчерпает всю, разъяв как бы анатомическим ножом ее неуловимейшую подробность.
Неточные совпадения
Но
те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а
те далече, // Как Сади некогда сказал. // Без них Онегин дорисован. // А
та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен, кто праздник жизни рано //
Оставил, не допив до дна // Бокала полного вина, // Кто не дочел ее романа // И вдруг умел расстаться с ним, // Как я с Онегиным моим.
Он
оставляет раут тесный, // Домой задумчив едет он; // Мечтой
то грустной,
то прелестной // Его встревожен поздний сон. // Проснулся он; ему приносят // Письмо: князь N покорно просит // Его на вечер. «Боже! к ней!.. // О, буду, буду!» и скорей // Марает он ответ учтивый. // Что с ним? в каком он странном сне! // Что шевельнулось в глубине // Души холодной и ленивой? // Досада? суетность? иль вновь // Забота юности — любовь?
Поедет ли домой: и дома // Он занят Ольгою своей. // Летучие листки альбома // Прилежно украшает ей: //
То в них рисует сельски виды, // Надгробный камень, храм Киприды // Или на лире голубка // Пером и красками слегка; //
То на листках воспоминанья, // Пониже подписи других, // Он
оставляет нежный стих, // Безмолвный памятник мечтанья, // Мгновенной думы долгий след, // Всё
тот же после многих лет.
И снова, преданный безделью, // Томясь душевной пустотой, // Уселся он — с похвальной целью // Себе присвоить ум чужой; // Отрядом книг уставил полку, // Читал, читал, а всё без толку: // Там скука, там обман иль бред; // В
том совести, в
том смысла нет; // На всех различные вериги; // И устарела старина, // И старым бредит новизна. // Как женщин, он
оставил книги, // И полку, с пыльной их семьей, // Задернул траурной тафтой.
«Я влюблена», — шептала снова // Старушке с горестью она. // «Сердечный друг, ты нездорова». — // «
Оставь меня: я влюблена». // И между
тем луна сияла // И томным светом озаряла // Татьяны бледные красы, // И распущенные власы, // И капли слез, и на скамейке // Пред героиней молодой, // С платком на голове седой, // Старушку в длинной телогрейке: // И всё дремало в тишине // При вдохновительной луне.