Неточные совпадения
«Это
что за невидаль: „Вечера на хуторе близ Диканьки“?
Что это за „Вечера“? И швырнул в свет какой-то пасичник! Слава богу! еще мало ободрали гусей на перья и извели тряпья на бумагу! Еще мало народу, всякого звания и сброду, вымарало пальцы в чернилах! Дернула же охота и пасичника потащиться вслед за другими! Право, печатной бумаги развелось столько,
что не придумаешь скоро,
что бы
такое завернуть в нее».
На балы если вы едете, то именно для того, чтобы повертеть ногами и позевать в руку; а у нас соберется в одну хату толпа девушек совсем не для балу, с веретеном, с гребнями; и сначала будто и делом займутся: веретена шумят, льются песни, и каждая не подымет и глаз в сторону; но только нагрянут в хату парубки с скрыпачом — подымется крик, затеется шаль, пойдут танцы и заведутся
такие штуки,
что и рассказать нельзя.
Ну, тот уже был
такой панич,
что хоть сейчас нарядить в заседатели или подкомории.
Фома Григорьевич раз ему насчет этого славную сплел присказку: он рассказал ему, как один школьник, учившийся у какого-то дьяка грамоте, приехал к отцу и стал
таким латыньщиком,
что позабыл даже наш язык православный.
«Быть же теперь ссоре», — подумал я, заметив,
что пальцы у Фомы Григорьевича
так и складывались дать дулю.
Еще был у нас один рассказчик; но тот (нечего бы к ночи и вспоминать о нем)
такие выкапывал страшные истории,
что волосы ходили по голове.
Еще напугаешь добрых людей
так,
что пасичника, прости господи, как черта, все станут бояться.
Прошу, однако ж, не слишком закладывать назад руки и, как говорится, финтить, потому
что дороги по хуторам нашим не
так гладки, как перед вашими хоромами.
Фома Григорьевич третьего году, приезжая из Диканьки, понаведался-таки в провал с новою таратайкою своею и гнедою кобылою, несмотря на то
что сам правил и
что сверх своих глаз надевал по временам еще покупные.
Приезжайте только, приезжайте поскорей; а накормим
так,
что будете рассказывать и встречному и поперечному.
Но ни один из прохожих и проезжих не знал,
чего ей стоило упросить отца взять с собою, который и душою рад бы был это сделать прежде, если бы не злая мачеха, выучившаяся держать его в руках
так же ловко, как он вожжи своей старой кобылы, тащившейся, за долгое служение, теперь на продажу.
Жилки ее вздрогнули, и сердце забилось
так, как еще никогда, ни при какой радости, ни при каком горе: и чудно и любо ей показалось, и сама не могла растолковать,
что делалось с нею.
«Может быть, это и правда,
что ты ничего не скажешь худого, — подумала про себя красавица, — только мне чудно… верно, это лукавый! Сама, кажется, знаешь,
что не годится
так… а силы недостает взять от него руку».
—
Так ты думаешь, земляк,
что плохо пойдет наша пшеница? — говорил человек, с вида похожий на заезжего мещанина, обитателя какого-нибудь местечка, в пестрядевых, запачканных дегтем и засаленных шароварах, другому, в синей, местами уже с заплатами, свитке и с огромною шишкою на лбу.
Вчера волостной писарь проходил поздно вечером, только глядь — в слуховое окно выставилось свиное рыло и хрюкнуло
так,
что у него мороз подрал по коже; того и жди,
что опять покажется красная свитка!
— Ну, Солопий, вот, как видишь, я и дочка твоя полюбили друг друга
так,
что хоть бы и навеки жить вместе.
— Э, как бы не
так, посмотрела бы ты,
что там за парубок! Одна свитка больше стоит,
чем твоя зеленая кофта и красные сапоги. А как сивуху важнодует!.. Черт меня возьми вместе с тобою, если я видел на веку своем, чтобы парубок духом вытянул полкварты не поморщившись.
— Ну,
так: ему если пьяница да бродяга,
так и его масти. Бьюсь об заклад, если это не тот самый сорванец, который увязался за нами на мосту. Жаль,
что до сих пор он не попадется мне: я бы дала ему знать.
К этому присоединились еще увеличенные вести о чуде, виденном волостным писарем в развалившемся сарае,
так что к ночи все теснее жались друг к другу; спокойствие разрушилось, и страх мешал всякому сомкнуть глаза свои; а те, которые были не совсем храброго десятка и запаслись ночлегами в избах, убрались домой.
— А ну, жена, достань-ка там в возу баклажку! — говорил кум приехавшей с ним жене, — мы черпнем ее с добрыми людьми; проклятые бабы понапугали нас
так,
что и сказать стыдно.
Вот черту бедному
так стало скучно,
так скучно по пекле,
что хоть до петли.
Жид рассмотрел хорошенько свитку: сукно
такое,
что и в Миргороде не достанешь! а красный цвет горит, как огонь,
так что не нагляделся бы!
— За
что же это, кум, на нас напасть
такая? Тебе еще ничего; тебя винят, по крайней мере, за то,
что у другого украл; но за
что мне, несчастливцу, недобрый поклеп
такой: будто у самого себя стянул кобылу? Видно, нам, кум, на роду уже написано не иметь счастья!
—
Что ж ты, кум,
так не уважил
такого славного парубка?
— Добре! от добре! — сказал Солопий, хлопнув руками. — Да мне
так теперь сделалось весело, как будто мою старуху москали увезли. Да
что думать: годится или не годится
так — сегодня свадьбу, да и концы в воду!
— Ну, дочка! пойдем скорее! Хивря с радости,
что я продал кобылу, побежала, — говорил он, боязливо оглядываясь по сторонам, — побежала закупать себе плахт и дерюг всяких,
так нужно до приходу ее все кончить!
Бывало, иногда если упросишь его рассказать
что сызнова, то, смотри, что-нибудь да вкинет новое или переиначит
так,
что узнать нельзя.
Иной раз страх, бывало,
такой заберет от них,
что все с вечера показывается бог знает каким чудищем.
Случится, ночью выйдешь за чем-нибудь из хаты, вот
так и думаешь,
что на постеле твоей уклался спать выходец с того света.
Но главное в рассказах деда было то,
что в жизнь свою он никогда не лгал, и
что, бывало, ни скажет, то именно
так и было.
Знаю,
что много наберется
таких умников, пописывающих по судам и читающих даже гражданскую грамоту, которые, если дать им в руки простой Часослов, не разобрали бы ни аза в нем, а показывать на позор свои зубы — есть уменье.
Родная тетка моего деда, содержавшая в то время шинок по нынешней Опошнянской дороге, в котором часто разгульничал Басаврюк, —
так называли этого бесовского человека, — именно говорила,
что ни за какие благополучия в свете не согласилась бы принять от него подарков.
Опять, как же и не взять: всякого проберет страх, когда нахмурит он, бывало, свои щетинистые брови и пустит исподлобья
такой взгляд,
что, кажется, унес бы ноги бог знает куда; а возьмешь —
так на другую же ночь и тащится в гости какой-нибудь приятель из болота, с рогами на голове, и давай душить за шею, когда на шее монисто, кусать за палец, когда на нем перстень, или тянуть за косу, когда вплетена в нее лента.
Очнувшись, снял он со стены дедовскую нагайку и уже хотел было покропить ею спину бедного Петра, как откуда ни возьмись шестилетний брат Пидоркин, Ивась, прибежал и в испуге схватил ручонками его за ноги, закричав: «Тятя, тятя! не бей Петруся!»
Что прикажешь делать? у отца сердце не каменное: повесивши нагайку на стену, вывел он его потихоньку из хаты: «Если ты мне когда-нибудь покажешься в хате или хоть только под окнами, то слушай, Петро: ей-богу, пропадут черные усы, да и оселедец твой, вот уже он два раза обматывается около уха, не будь я Терентий Корж, если не распрощается с твоею макушей!» Сказавши это, дал он ему легонькою рукою стусана в затылок,
так что Петрусь, невзвидя земли, полетел стремглав.
«Не бесись, не бесись, старая чертовка!» — проговорил Басаврюк, приправив
таким словцом,
что добрый человек и уши бы заткнул.
Петро подбросил, и,
что за чудо? — цветок не упал прямо, но долго казался огненным шариком посреди мрака и, словно лодка, плавал по воздуху; наконец потихоньку начал спускаться ниже и упал
так далеко,
что едва приметна была звездочка, не больше макового зерна.
Увидел Корж мешки и — разнежился: «Сякой,
такой Петрусь, немазаный! да я ли не любил его? да не был ли у меня он как сын родной?» — и понес хрыч небывальщину,
так что того до слез разобрало.
Бог с вами! смех нападет
такой,
что за живот хватаешься.
Вдруг весь задрожал, как на плахе; волосы поднялись горою… и он засмеялся
таким хохотом,
что страх врезался в сердце Пидорки.
В испуге выбежала она в сени; но, опомнившись немного, хотела было помочь ему; напрасно! дверь захлопнулась за нею
так крепко,
что не под силу было отпереть.
Услужливые старухи отправили ее было уже туда, куда и Петро потащился; но приехавший из Киева козак рассказал,
что видел в лавре монахиню, всю высохшую, как скелет, и беспрестанно молящуюся, в которой земляки по всем приметам узнали Пидорку;
что будто еще никто не слыхал от нее ни одного слова;
что пришла она пешком и принесла оклад к иконе Божьей Матери, исцвеченный
такими яркими камнями,
что все зажмуривались, на него глядя.
Узнали,
что это за птица: никто другой, как сатана, принявший человеческий образ для того, чтобы отрывать клады; а как клады не даются нечистым рукам,
так вот он и приманивает к себе молодцов.
Из закоптевшей трубы столбом валил дым и, поднявшись высоко,
так,
что посмотреть — шапка валилась, рассыпался горячими угольями по всей степи, и черт, — нечего бы и вспоминать его, собачьего сына, —
так всхлипывал жалобно в своей конуре,
что испуганные гайвороны [Гайвороны — грачи.] стаями подымались из ближнего дубового леса и с диким криком метались по небу.
— Знаешь ли,
что я думаю? — прервала девушка, задумчиво уставив в него свои очи. — Мне все что-то будто на ухо шепчет,
что вперед нам не видаться
так часто. Недобрые у вас люди: девушки все глядят
так завистливо, а парубки… Я примечаю даже,
что мать моя с недавней поры стала суровее приглядывать за мною. Признаюсь, мне веселее у чужих было.
Румяна и бела собою была молодая жена; только
так страшно взглянула на свою падчерицу,
что та вскрикнула, ее увидевши; и хоть бы слово во весь день сказала суровая мачеха.
— Да, гопак не
так танцуется! То-то я гляжу, не клеится все.
Что ж это рассказывает кум?.. А ну: гоп трала! гоп трала! гоп, гоп, гоп! —
Так разговаривал сам с собою подгулявший мужик средних лет, танцуя по улице. — Ей-богу, не
так танцуется гопак!
Что мне лгать! ей-богу, не
так! А ну: гоп трала! гоп трала! гоп, гоп, гоп!
[Черт бы явился его отцу! (укр.).]
что он голова,
что он обливает людей на морозе холодною водою,
так и нос поднял!
— Нет, хлопцы, нет, не хочу!
Что за разгулье
такое! Как вам не надоест повесничать? И без того уже прослыли мы бог знает какими буянами. Ложитесь лучше спать! —
Так говорил Левко разгульным товарищам своим, подговаривавшим его на новые проказы. — Прощайте, братцы! покойная вам ночь! — и быстрыми шагами шел от них по улице.
— Хотелось бы мне знать, какая это шельма похваляется выдрать меня за чуб! — тихо проговорил Левко и протянул шею, стараясь не проронить ни одного слова. Но незнакомец продолжал
так тихо,
что нельзя было ничего расслушать.
— Знаю, — продолжал высокий человек, — Левко много наговорил тебе пустяков и вскружил твою голову (тут показалось парубку,
что голос незнакомца не совсем незнаком и как будто он когда-то его слышал). Но я дам себя знать Левку! — продолжал все
так же незнакомец. — Он думает,
что я не вижу всех его шашней. Попробует он, собачий сын, каковы у меня кулаки.