Неточные совпадения
У нас, мои любезные читатели, не во гнев будь сказано (
вы, может быть, и рассердитесь,
что пасичник говорит
вам запросто, как будто какому-нибудь свату своему или куму), — у нас, на хуторах, водится издавна: как только окончатся работы в поле, мужик залезет отдыхать на всю зиму на печь и наш брат припрячет своих пчел в темный погреб, когда ни журавлей на небе, ни груш на дереве не увидите более, — тогда, только вечер, уже наверно где-нибудь в конце улицы брезжит огонек, смех и песни слышатся издалеча, бренчит балалайка, а подчас и скрипка, говор, шум…
На балы если
вы едете, то именно для того, чтобы повертеть ногами и позевать в руку; а у нас соберется в одну хату толпа девушек совсем не для балу, с веретеном, с гребнями; и сначала будто и делом займутся: веретена шумят, льются песни, и каждая не подымет и глаз в сторону; но только нагрянут в хату парубки с скрыпачом — подымется крик, затеется шаль, пойдут танцы и заведутся такие штуки,
что и рассказать нельзя.
Что за пироги, если б
вы только знали: сахар, совершенный сахар!
— Пойдемте же теперь в хату; там никого нет. А я думала было уже, Афанасий Иванович,
что к
вам болячкаили соняшницапристала: нет, да и нет. Каково же
вы поживаете? Я слышала,
что пан-отцу перепало теперь немало всякой всячины!
— Чудеса завелись, — говорил один из них. — Послушали бы
вы,
что рассказывает этот мошенник, которому стоит только заглянуть в лицо, чтобы увидеть вора; когда стали спрашивать, отчего бежал он как полоумный, — полез, говорит, в карман понюхать табаку и вместо тавлинки вытащил кусок чертовой свитки,от которой вспыхнул красный огонь, а он давай бог ноги!
— Постойте! наперед скажите мне,
что это
вы читаете?
— Кто
вам сказал,
что это мои слова?
Да
чего, — вот не люби бог меня и пречистая дева!
вы, может, даже не поверите: раз как-то заикнулся про ведьм —
что ж? нашелся сорвиголова, ведьмам не верит!
Бог с
вами! смех нападет такой,
что за живот хватаешься.
— Знаешь ли,
что я думаю? — прервала девушка, задумчиво уставив в него свои очи. — Мне все что-то будто на ухо шепчет,
что вперед нам не видаться так часто. Недобрые у
вас люди: девушки все глядят так завистливо, а парубки… Я примечаю даже,
что мать моя с недавней поры стала суровее приглядывать за мною. Признаюсь, мне веселее у чужих было.
— Потанцевать?.. эх
вы, замысловатые девушки! — протяжно произнес Каленик, смеясь и грозя пальцем и оступаясь, потому
что ноги его не могли держаться на одном месте. — А дадите перецеловать себя? Всех перецелую, всех!.. — И косвенными шагами пустился бежать за ними.
— Нет, хлопцы, нет, не хочу!
Что за разгулье такое! Как
вам не надоест повесничать? И без того уже прослыли мы бог знает какими буянами. Ложитесь лучше спать! — Так говорил Левко разгульным товарищам своим, подговаривавшим его на новые проказы. — Прощайте, братцы! покойная
вам ночь! — и быстрыми шагами шел от них по улице.
— Провалитесь, проклятые сорванцы! — кричал голова, отбиваясь и притопывая на них ногами. —
Что я
вам за Ганна! Убирайтесь вслед за отцами на виселицу, чертовы дети! Поприставали, как мухи к меду! Дам я
вам Ганны!..
— Не минем и писаря! А у меня, как нарочно, сложилась в уме славная песня про голову. Пойдемте, я
вас ее выучу, — продолжал Левко, ударив рукою по струнам бандуры. — Да слушайте: попереодевайтесь, кто во
что ни попало!
Хлопцы, слышали ли
вы?
Наши ль головы не крепки!
У кривого головы
В голове расселись клепки.
Набей, бондарь, голову
Ты стальными обручами!
Вспрысни, бондарь, голову
Батогами, батогами!
Голова наш сед и крив;
Стар, как бес, а
что за дурень!
Прихотлив и похотлив:
Жмется к девкам… Дурень, дурень!
И тебе лезть к парубкам!
Тебя б нужно в домовину,
По усам до по шеям!
За чуприну! за чуприну!
—
Что за пропасть! в руках наших был, пан голова! — отвечали десятские. — В переулке окружили проклятые хлопцы, стали танцевать, дергать, высовывать языки, вырывать из рук… черт с
вами!.. И как мы попали на эту ворону вместо его, Бог один знает!
— Вот
что! — сказал голова, разинувши рот. — Слышите ли
вы, слышите ли: за все с головы спросят, и потому слушаться! беспрекословно слушаться! не то, прошу извинить… А тебя, — продолжал он, оборотясь к Левку, — вследствие приказания комиссара, — хотя чудно мне, как это дошло до него, — я женю; только наперед попробуешь ты нагайки! Знаешь — ту,
что висит у меня на стене возле покута? Я поновлю ее завтра… Где ты взял эту записку?
— Свадьбу? Дал бы я тебе свадьбу!.. Ну, да для именитого гостя… завтра
вас поп и обвенчает. Черт с
вами! Пусть комиссар увидит,
что значит исправность! Ну, ребята, теперь спать! Ступайте по домам!.. Сегодняшний случай припомнил мне то время, когда я… — При сих словах голова пустил обыкновенный свой важный и значительный взгляд исподлобья.
Что ж бы такое рассказать
вам?
Только заране прошу
вас, господа, не сбивайте с толку; а то такой кисель выйдет,
что совестно будет и в рот взять.
— Перед
вами нечего таиться, — сказал он, вдруг оборотившись и неподвижно уставив на них глаза свои. — Знаете ли,
что душа моя давно продана нечистому.
«Уже, добродейство, будьте ласковы: как бы так, чтобы, примерно сказать, того… (дед живал в свете немало, знал уже, как подпускать турусы, и при случае, пожалуй, и пред царем не ударил бы лицом в грязь), чтобы, примерно сказать, и себя не забыть, да и
вас не обидеть, — люлька-то у меня есть, да того,
чем бы зажечь ее, черт-ма [Не имеется.
Я
вам скажу,
что на хуторе уже начинают смеяться надо мною: «Вот, говорят, одурел старый дед: на старости лет тешится ребяческими игрушками!» И точно, давно пора на покой.
Вы, любезные читатели, верно, думаете,
что я прикидываюсь только стариком.
Прошлый год, так как-то около лета, да чуть ли не на самый день моего патрона, приехали ко мне в гости (нужно
вам сказать, любезные читатели,
что земляки мои, дай Бог им здоровья, не забывают старика.
Разговорились все (опять нужно
вам заметить,
что у нас никогда о пустяках не бывает разговора.
Ну, скажешь что-нибудь подобное там, ведь тебя же осмеют все!»
Что ж бы,
вы думали, он сказал на это?
Я
вам скажу, любезные читатели,
что хуже нет ничего на свете, как эта знать.
Я, помнится, обещал
вам,
что в этой книжке будет и моя сказка. И точно, хотел было это сделать, но увидел,
что для сказки моей нужно, по крайней мере, три таких книжки. Думал было особо напечатать ее, но передумал. Ведь я знаю
вас: станете смеяться над стариком. Нет, не хочу! Прощайте! Долго, а может быть, совсем, не увидимся. Да
что? ведь
вам все равно, хоть бы и не было совсем меня на свете. Пройдет год, другой — и из
вас никто после не вспомнит и не пожалеет о старом пасичнике Рудом Паньке.
— Зачем ты пришел сюда? — так начала говорить Оксана. — Разве хочется, чтобы выгнала за дверь лопатою?
Вы все мастера подъезжать к нам. Вмиг пронюхаете, когда отцов нет дома. О, я знаю
вас!
Что, сундук мой готов?
— Да, — продолжала гордо красавица, — будьте все
вы свидетельницы: если кузнец Вакула принесет те самые черевики, которые носит царица, то вот мое слово,
что выйду тот же час за него замуж.
— А
что это у
вас, великолепная Солоха? — И, сказавши это, отскочил он несколько назад.
— А это
что у
вас, дражайшая Солоха? — произнес он с таким же видом, приступив к ней снова и схватив ее слегка рукою за шею, и таким же порядком отскочив назад.
— А это
что у
вас, несравненная Солоха?.. — Неизвестно, к
чему бы теперь притронулся дьяк своими длинными пальцами, как вдруг послышался в дверь стук и голос козака Чуба.
— А ты думал кто? — сказал Чуб, усмехаясь. —
Что, славную я выкинул над
вами штуку? А
вы небось хотели меня съесть вместо свинины? Постойте же, я
вас порадую: в мешке лежит еще что-то, — если не кабан, то, наверно, поросенок или иная живность. Подо мною беспрестанно что-то шевелилось.
—
Что за черт! куда
вы мечетесь как угорелые? — сказал, входя в дверь, Чуб.
—
Чего ж
вы испугались? посмотрим. А ну-ка, чоловиче, прошу не погневиться,
что не называем по имени и отчеству, вылезай из мешка!
—
Чего же хотите
вы? — заботливо спросила Екатерина.
— Встань! — сказала ласково государыня. — Если так тебе хочется иметь такие башмаки, то это нетрудно сделать. Принесите ему сей же час башмаки самые дорогие, с золотом! Право, мне очень нравится это простодушие! Вот
вам, — продолжала государыня, устремив глаза на стоявшего подалее от других средних лет человека с полным, но несколько бледным лицом, которого скромный кафтан с большими перламутровыми пуговицами, показывал,
что он не принадлежал к числу придворных, — предмет, достойный остроумного пера вашего!
— По чести скажу
вам: я до сих пор без памяти от вашего «Бригадира».
Вы удивительно хорошо читаете! Однако ж, — продолжала государыня, обращаясь снова к запорожцам, — я слышала,
что на Сечи у
вас никогда не женятся.
Нужно
вам знать,
что память у меня, невозможно сказать,
что за дрянь: хоть говори, хоть не говори, все одно.
Вы его тотчас узнаете, потому
что ни у кого нет, кроме него, панталон из цветной выбойки и китайчатого желтого сюртука.
— Надобно
вам сказать,
что повариха моя Явдоха иногда любит куликнуть и оттого часто пересушивает.
Надобно
вам знать, милостивый государь,
что я имею обыкновение затыкать на ночь уши с того проклятого случая, когда в одной русской корчме залез мне в левое ухо таракан.
И
чем бы
вы думали? просто зашептыванием.
— Хорошенько, хорошенько перетряси сено! — говорил Григорий Григорьевич своему лакею. — Тут сено такое гадкое,
что, того и гляди, как-нибудь попадет сучок. Позвольте, милостивый государь, пожелать спокойной ночи! Завтра уже не увидимся: я выезжаю до зари. Ваш жид будет шабашовать, потому
что завтра суббота, и потому
вам нечего вставать рано. Не забудьте же моей просьбы; и знать
вас не хочу, когда не приедете в село Хортыще.
— Для
чего, тетушка? Я возьму повозку, в которой
вы ездите иногда стрелять дичь.
— А! Иван Федорович! — закричал толстый Григорий Григорьевич, ходивший по двору в сюртуке, но без галстука, жилета и подтяжек. Однако ж и этот наряд, казалось, обременял его тучную ширину, потому
что пот катился с него градом. —
Что же
вы говорили,
что сейчас, как только увидитесь с тетушкой, приедете, да и не приехали? — После сих слов губы Ивана Федоровича встретили те же самые знакомые подушки.
— Ей-богу, ничего не слышу! — отвечал он. — Надобно
вам сказать,
что у меня в левом ухе сидел таракан. В русских избах проклятые кацапы везде поразводили тараканов. Невозможно описать никаким пером,
что за мучение было. Так вот и щекочет, так и щекочет. Мне помогла уже одна старуха самым простым средством…
— Я знаю, это
вам тетушка успела наговорить. Это ложь, ей-богу, ложь! Никакой дарственной записи дядюшка не делал. Хотя, правда, в завещании и упоминается о какой-то записи; но где же она? никто не представил ее. Я
вам это говорю потому,
что искренно желаю
вам добра. Ей-богу, это ложь!