Всего мне было лет одиннадцать; так нет же, не одиннадцать: я помню как теперь, когда раз побежал было на четвереньках и стал лаять по-собачьи, батько закричал на меня, покачав головою: «Эй, Фома, Фома! тебя женить пора, а ты дуреешь, как молодой лошак!» Дед был еще тогда жив и на ноги —
пусть ему легко икнется на том свете — довольно крепок.
Неточные совпадения
— Вот я и домой пришел! — говорил
он, садясь на лавку у дверей и не обращая никакого внимания на присутствующих. — Вишь, как растянул вражий сын, сатана, дорогу! Идешь, идешь, и конца нет! Ноги как будто переломал кто-нибудь. Достань-ка там, баба, тулуп, подостлать мне. На печь к тебе не приду, ей-богу, не приду: ноги болят! Достань
его, там
он лежит, близ покута; гляди только, не опрокинь горшка с тертым табаком. Или нет, не тронь, не тронь! Ты, может быть, пьяна сегодня…
Пусть, уже я сам достану.
— А что до этого дьявола в вывороченном тулупе, то
его, в пример другим, заковать в кандалы и наказать примерно.
Пусть знают, что значит власть! От кого же и голова поставлен, как не от царя? Потом доберемся и до других хлопцев: я не забыл, как проклятые сорванцы вогнали в огород стадо свиней, переевших мою капусту и огурцы; я не забыл, как чертовы дети отказались вымолотить мое жито; я не забыл… Но провались
они, мне нужно непременно узнать, какая это шельма в вывороченном тулупе.
— Ну, теперь пойдет голова рассказывать, как вез царицу! — сказал Левко и быстрыми шагами и радостно спешил к знакомой хате, окруженной низенькими вишнями. «Дай тебе бог небесное царство, добрая и прекрасная панночка, — думал
он про себя. —
Пусть тебе на том свете вечно усмехается между ангелами святыми! Никому не расскажу про диво, случившееся в эту ночь; тебе одной только, Галю, передам
его. Ты одна только поверишь мне и вместе со мною помолишься за упокой души несчастной утопленницы!»
«Поклонюсь
ему еще,
пусть растолкует хорошенько…
—
Пусть попробует
он, окаянный антихрист, прийти сюда; отведает, бывает ли сила в руках старого козака. Бог видит, — говорил
он, подымая кверху прозорливые очи, — не летел ли я подать руку брату Данилу?
Его святая воля! застал уже на холодной постеле, на которой много, много улеглось козацкого народа. Зато разве не пышна была тризна по
нем? выпустили ли хоть одного ляха живого? Успокойся же, мое дитя! никто не посмеет тебя обидеть, разве ни меня не будет, ни моего сына.
Гость начал рассказывать между тем, как пан Данило, в час откровенной беседы, сказал
ему: «Гляди, брат Копрян: когда волею Божией не будет меня на свете, возьми к себе жену, и
пусть будет она твоею женою…»
И когда придет час меры в злодействах тому человеку, подыми меня, Боже, из того провала на коне на самую высокую гору, и
пусть придет
он ко мне, и брошу я
его с той горы в самый глубокий провал, и все мертвецы,
его деды и прадеды, где бы ни жили при жизни, чтобы все потянулись от разных сторон земли грызть
его за те муки, что
он наносил
им, и вечно бы
его грызли, и повеселился бы я, глядя на
его муки!
— Ну вот, уже и обиделся! — сказала тетушка. «Ще молода дытына, — подумала она про себя, — ничего не знает! нужно
их свести вместе,
пусть познакомятся!»
Но мы не посмотрим на
него, и
пусть только
он вздумает не отдать приданого, мы
его судом…
— Que la personne qui est arrivée la dernière, celle qui demande, qu’elle sorte! Qu’elle sorte! [Пусть тот, кто пришел последним, тот, кто спрашивает,
пусть он выйдет. Пусть выйдет!] — проговорил Француз, не открывая глаз.
Неточные совпадения
Шутить
он не любил и двумя городами разом хотел заткнуть глотку всем другим портным, так, чтобы впредь никто не появился с такими городами, а
пусть себе пишет из какого-нибудь «Карлсеру» или «Копенгара».
Все мы имеем маленькую слабость немножко пощадить себя, а постараемся лучше приискать какого-нибудь ближнего, на ком бы выместить свою досаду, например, на слуге, на чиновнике, нам подведомственном, который в пору подвернулся, на жене или, наконец, на стуле, который швырнется черт знает куда, к самым дверям, так что отлетит от
него ручка и спинка:
пусть, мол,
его знает, что такое гнев.
Кажется, как будто ее мало заботило то, о чем заботятся, или оттого, что всепоглощающая деятельность мужа ничего не оставила на ее долю, или оттого, что она принадлежала, по самому сложению своему, к тому философическому разряду людей, которые, имея и чувства, и мысли, и ум, живут как-то вполовину, на жизнь глядят вполглаза и, видя возмутительные тревоги и борьбы, говорят: «<
Пусть>
их, дураки, бесятся!
Бес у тебя в ногах, что ли, чешется?.. ты выслушай прежде: сухарь-то сверху, чай, поиспортился, так
пусть соскоблит
его ножом да крох не бросает, а снесет в курятник.
— Уж если
он и останется собакой, так
пусть же не от меня об этом узнают,
пусть не я выдал
его».