Неточные совпадения
Ленивою рукой обтирал он катившийся градом пот со смуглого лица
и даже капавший с длинных усов, напудренных
тем неумолимым парикмахером, который
без зову является
и к красавице
и к уроду
и насильно пудрит несколько тысяч уже лет весь род человеческий.
В
том сарае
то и дело что водятся чертовские шашни;
и ни одна ярмарка на этом месте не проходила
без беды.
Это быстро разнеслось по всем углам уже утихнувшего табора;
и все считали преступлением не верить, несмотря на
то что продавица бубликов, которой подвижная лавка была рядом с яткою шинкарки, раскланивалась весь день
без надобности
и писала ногами совершенное подобие своего лакомого товара.
— «А вследствие
того, приказываю тебе сей же час женить твоего сына, Левка Макогоненка, на козачке из вашего же села, Ганне Петрыченковой, а также починить мосты на столбовой дороге
и не давать обывательских лошадей
без моего ведома судовым паничам, хотя бы они ехали прямо из казенной палаты. Если же, по приезде моем, найду оное приказание мое не приведенным в исполнение,
то тебя одного потребую к ответу. Комиссар, отставной поручик Козьма Деркач-Дришпановский».
А
тот… ну, бог с ним! он думает, что
без его сказок
и обойтиться нельзя.
Оксана, казалось, была в совершенном удовольствии
и радости, болтала
то с
той,
то с другою
и хохотала
без умолку.
Черт в одну минуту похудел
и сделался таким маленьким, что
без труда влез к нему в карман. А Вакула не успел оглянуться, как очутился перед большим домом, вошел, сам не зная как, на лестницу, отворил дверь
и подался немного назад от блеска, увидевши убранную комнату; но немного ободрился, узнавши
тех самых запорожцев, которые проезжали через Диканьку, сидевших на шелковых диванах, поджав под себя намазанные дегтем сапоги,
и куривших самый крепкий табак, называемый обыкновенно корешками.
— А вы не познали? — сказал кузнец, — это я, Вакула, кузнец! Когда проезжали осенью через Диканьку,
то прогостили, дай Боже вам всякого здоровья
и долголетия,
без малого два дни.
И новую шину тогда поставил на переднее колесо вашей кибитки!
— Як же, мамо!ведь человеку, сама знаешь,
без жинки нельзя жить, — отвечал
тот самый запорожец, который разговаривал с кузнецом,
и кузнец удивился, слыша, что этот запорожец, зная так хорошо грамотный язык, говорит с царицею, как будто нарочно, самым грубым, обыкновенно называемым мужицким наречием. «Хитрый народ! — подумал он сам себе, — верно, недаром он это делает».
Чуб не
без тайного удовольствия видел, как кузнец, который никому на селе в ус не дул, сгибал в руке пятаки
и подковы, как гречневые блины,
тот самый кузнец лежал у ног его. Чтоб еще больше не уронить себя, Чуб взял нагайку
и ударил его три раза по спине.
Всего только год жил он на Заднепровье, а двадцать один пропадал
без вести
и воротился к дочке своей, когда уже
та вышла замуж
и родила сына.
Было уже ему
без малого пятнадцать лет, когда перешел он во второй класс, где вместо сокращенного катехизиса
и четырех правил арифметики принялся он за пространный, за книгу о должностях человека
и за дроби. Но, увидевши, что чем дальше в лес,
тем больше дров,
и получивши известие, что батюшка приказал долго жить, пробыл еще два года
и, с согласия матушки, вступил потом в П*** пехотный полк.
В
то время развязывал он чемодан, вынимал белье, рассматривал его хорошенько: так ли вымыто, так ли сложено, снимал осторожно пушок с нового мундира, сшитого уже
без погончиков,
и снова все это укладывал наилучшим образом.
По приезде домой жизнь Ивана Федоровича решительно изменилась
и пошла совершенно другою дорогою. Казалось, натура именно создала его для управления осьмнадцатидушным имением. Сама тетушка заметила, что он будет хорошим хозяином, хотя, впрочем, не во все еще отрасли хозяйства позволяла ему вмешиваться. «Воно ще молода дытына, — обыкновенно она говаривала, несмотря на
то что Ивану Федоровичу было
без малого сорок лет, — где ему все знать!»
— Тебе, любезный Иван Федорович, — так она начала, — известно, что в твоем хуторе осьмнадцать душ; впрочем, это по ревизии, а
без того, может, наберется больше, может, будет до двадцати четырех. Но не об этом дело. Ты знаешь
тот лесок, что за нашею левадою,
и, верно, знаешь за
тем же лесом широкий луг: в нем двадцать
без малого десятин; а травы столько, что можно каждый год продавать больше чем на сто рублей, особенно если, как говорят, в Гадяче будет конный полк.
— А! Иван Федорович! — закричал толстый Григорий Григорьевич, ходивший по двору в сюртуке, но
без галстука, жилета
и подтяжек. Однако ж
и этот наряд, казалось, обременял его тучную ширину, потому что пот катился с него градом. — Что же вы говорили, что сейчас, как только увидитесь с тетушкой, приедете, да
и не приехали? — После сих слов губы Ивана Федоровича встретили
те же самые знакомые подушки.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь,
без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал
без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, //
И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
За что ж виновнее Татьяна? // За
то ль, что в милой простоте // Она не ведает обмана //
И верит избранной мечте? // За
то ль, что любит
без искусства, // Послушная влеченью чувства, // Что так доверчива она, // Что от небес одарена // Воображением мятежным, // Умом
и волею живой, //
И своенравной головой, //
И сердцем пламенным
и нежным? // Ужели не простите ей // Вы легкомыслия страстей?
Но
те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а
те далече, // Как Сади некогда сказал. //
Без них Онегин дорисован. // А
та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен, кто праздник жизни рано // Оставил, не допив до дна // Бокала полного вина, // Кто не дочел ее романа //
И вдруг умел расстаться с ним, // Как я с Онегиным моим.
Приходит муж. Он прерывает // Сей неприятный tête-а-tête; // С Онегиным он вспоминает // Проказы, шутки прежних лет. // Они смеются. Входят гости. // Вот крупной солью светской злости // Стал оживляться разговор; // Перед хозяйкой легкий вздор // Сверкал
без глупого жеманства, //
И прерывал его меж
тем // Разумный толк
без пошлых
тем, //
Без вечных истин,
без педантства, //
И не пугал ничьих ушей // Свободной живостью своей.
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли всё; // Она влюблялася в обманы //
И Ричардсона
и Руссо. // Отец ее был добрый малый, // В прошедшем веке запоздалый; // Но в книгах не видал вреда; // Он, не читая никогда, // Их почитал пустой игрушкой //
И не заботился о
том, // Какой у дочки тайный
том // Дремал до утра под подушкой. // Жена ж его была сама // От Ричардсона
без ума.