Неточные совпадения
Оглянулась — и парубок
в белой свитке, с яркими
очами стоял перед нею.
— Слышал ли ты, что поговаривают
в народе? — продолжал с шишкою на лбу, наводя на него искоса свои угрюмые
очи.
Так грозная сожительница Черевика ласково ободряла трусливо лепившегося около забора поповича, который поднялся скоро на плетень и долго стоял
в недоумении на нем, будто длинное страшное привидение, измеривая
оком, куда бы лучше спрыгнуть, и, наконец, с шумом обрушился
в бурьян.
Тетка покойного деда рассказывала, — а женщине, сами знаете, легче поцеловаться с чертом, не во гнев будь сказано, нежели назвать кого красавицею, — что полненькие щеки козачки были свежи и ярки, как мак самого тонкого розового цвета, когда, умывшись божьею росою, горит он, распрямляет листики и охорашивается перед только что поднявшимся солнышком; что брови словно черные шнурочки, какие покупают теперь для крестов и дукатов девушки наши у проходящих по селам с коробками москалей, ровно нагнувшись, как будто гляделись
в ясные
очи; что ротик, на который глядя облизывалась тогдашняя молодежь, кажись, на то и создан был, чтобы выводить соловьиные песни; что волосы ее, черные, как крылья ворона, и мягкие, как молодой лен (тогда еще девушки наши не заплетали их
в дрибушки, перевивая красивыми, ярких цветов синдячками), падали курчавыми кудрями на шитый золотом кунтуш.
Глядь, краснеет маленькая цветочная почка и, как будто живая, движется.
В самом деле, чудно! Движется и становится все больше, больше и краснеет, как горячий уголь. Вспыхнула звездочка, что-то тихо затрещало, и цветок развернулся перед его
очами, словно пламя, осветив и другие около себя.
Тут он отворотился, насунул набекрень свою шапку и гордо отошел от окошка, тихо перебирая струны бандуры. Деревянная ручка у двери
в это время завертелась: дверь распахнулась со скрыпом, и девушка на поре семнадцатой весны, обвитая сумерками, робко оглядываясь и не выпуская деревянной ручки, переступила через порог.
В полуясном мраке горели приветно, будто звездочки, ясные
очи; блистало красное коралловое монисто, и от орлиных
очей парубка не могла укрыться даже краска, стыдливо вспыхнувшая на щеках ее.
— Знаешь ли, что я думаю? — прервала девушка, задумчиво уставив
в него свои
очи. — Мне все что-то будто на ухо шепчет, что вперед нам не видаться так часто. Недобрые у вас люди: девушки все глядят так завистливо, а парубки… Я примечаю даже, что мать моя с недавней поры стала суровее приглядывать за мною. Признаюсь, мне веселее у чужих было.
Притаивши дух, не дрогнув и не спуская глаз с пруда, он, казалось, переселился
в глубину его и видит: наперед белый локоть выставился
в окно, потом выглянула приветливая головка с блестящими
очами, тихо светившими сквозь темно-русые волны волос, и оперлась на локоть.
Но мелькнувшее
в зеркале свежее, живое
в детской юности лицо с блестящими черными
очами и невыразимо приятной усмешкой, прожигавшей душу, вдруг доказало противное.
— Садись, — проговорила Оксана, сохраняя
в устах и
в довольных
очах то же самое чувство.
— Ай! — вскрикнула Оксана, переступив через порог и увидев кузнеца, и вперила с изумлением и радостью
в него
очи.
Катерина замолчала, потупивши
очи в сонную воду; а ветер дергал воду рябью, и весь Днепр серебрился, как волчья шерсть середи ночи.
Но все стихло. Лодка поворотила и стала огибать выдавшийся берег. Вдруг гребцы опустили весла и недвижно уставили
очи. Остановился и пан Данило: страх и холод прорезался
в козацкие жилы.
— Для тебя только, моя дочь, прощаю! — отвечал он, поцеловав ее и блеснув странно
очами. Катерина немного вздрогнула: чуден показался ей и поцелуй, и странный блеск
очей. Она облокотилась на стол, на котором перевязывал раненую свою руку пан Данило, передумывая, что худо и не по-козацки сделал, просивши прощения, не будучи ни
в чем виноват.
Тут вперила она бледные
очи свои
в окошко, под которым сидел пан Данило, и недвижно остановилась…
Непрошеное, незваное, явилось оно к нему
в гости; чем далее, выяснивалось больше и вперило неподвижные
очи.
— Пусть попробует он, окаянный антихрист, прийти сюда; отведает, бывает ли сила
в руках старого козака. Бог видит, — говорил он, подымая кверху прозорливые
очи, — не летел ли я подать руку брату Данилу? Его святая воля! застал уже на холодной постеле, на которой много, много улеглось козацкого народа. Зато разве не пышна была тризна по нем? выпустили ли хоть одного ляха живого? Успокойся же, мое дитя! никто не посмеет тебя обидеть, разве ни меня не будет, ни моего сына.
В час, когда вечерняя заря тухнет, еще не являются звезды, не горит месяц, а уже страшно ходить
в лесу: по деревьям царапаются и хватаются за сучья некрещеные дети, рыдают, хохочут, катятся клубом по дорогам и
в широкой крапиве; из днепровских волн выбегают вереницами погубившие свои души девы; волосы льются с зеленой головы на плечи, вода, звучно журча, бежит с длинных волос на землю, и дева светится сквозь воду, как будто бы сквозь стеклянную рубашку; уста чудно усмехаются, щеки пылают,
очи выманивают душу… она сгорела бы от любви, она зацеловала бы…
С ранним утром приехал какой-то гость, статный собою,
в красном жупане, и осведомляется о пане Даниле; слышит все, утирает рукавом заплаканные
очи и пожимает плечами. Он-де воевал вместе с покойным Бурульбашем; вместе рубились они с крымцами и турками; ждал ли он, чтобы такой конец был пана Данила. Рассказывает еще гость о многом другом и хочет видеть пани Катерину.
Катерина сначала не слушала ничего, что говорил гость; напоследок стала, как разумная, вслушиваться
в его речи. Он повел про то, как они жили вместе с Данилом, будто брат с братом; как укрылись раз под греблею от крымцев… Катерина все слушала и не спускала с него
очей.
Страшно вонзила
в него
очи Катерина. «А! — вскрикнула она, — это он! это отец!» — и кинулась на него с ножом.
Одиноко сидел
в своей пещере перед лампадою схимник и не сводил
очей с святой книги. Уже много лет, как он затворился
в своей пещере. Уже сделал себе и дощатый гроб,
в который ложился спать вместо постели. Закрыл святой старец свою книгу и стал молиться… Вдруг вбежал человек чудного, страшного вида. Изумился святой схимник
в первый раз и отступил, увидев такого человека. Весь дрожал он, как осиновый лист;
очи дико косились; страшный огонь пугливо сыпался из
очей; дрожь наводило на душу уродливое его лицо.
Тут чудится колдуну, что все
в нем замерло, что недвижный всадник шевелится и разом открыл свои
очи; увидел несшегося к нему колдуна и засмеялся.
Со страхом оборотился он: боже ты мой, какая ночь! ни звезд, ни месяца; вокруг провалы; под ногами круча без дна; над головою свесилась гора и вот-вот, кажись, так и хочет оборваться на него! И чудится деду, что из-за нее мигает какая-то харя: у! у! нос — как мех
в кузнице; ноздри — хоть по ведру воды влей
в каждую! губы, ей-богу, как две колоды! красные
очи выкатились наверх, и еще и язык высунула и дразнит!