Но все бы Коржу и в ум не пришло что-нибудь недоброе, да раз — ну, это уже и видно, что никто другой, как лукавый дернул, — вздумалось Петрусю, не обсмотревшись хорошенько в сенях, влепить поцелуй, как говорят, от
всей души, в розовые губки козачки, и тот же самый лукавый, — чтоб ему, собачьему сыну, приснился крест святой! — настроил сдуру старого хрена отворить дверь хаты.
Неточные совпадения
— Что и говорить! Это всякий уже знает, пан голова.
Все знают, как ты выслужил царскую ласку. Признайся теперь, моя правда вышла: хватил немного на
душу греха, сказавши, что поймал этого сорванца в вывороченном тулупе?
А как еще впутается какой-нибудь родич, дед или прадед, — ну, тогда и рукой махни: чтоб мне поперхнулось за акафистом великомученице Варваре, если не чудится, что вот-вот сам
все это делаешь, как будто залез в прадедовскую
душу или прадедовская
душа шалит в тебе…
Да ведь как пустится: ноги отплясывают, словно веретено в бабьих руках; что вихорь, дернет рукою по
всем струнам бандуры и тут же, подпершися в боки, несется вприсядку; зальется песней —
душа гуляет!..
Не успел он докончить последних слов, как
все чудища выскалили зубы и подняли такой смех, что у деда на
душе захолонуло.
— Правда ли, что твоя мать ведьма? — произнесла Оксана и засмеялась; и кузнец почувствовал, что внутри его
все засмеялось. Смех этот как будто разом отозвался в сердце и в тихо встрепенувших жилах, и со
всем тем досада запала в его
душу, что он не во власти расцеловать так приятно засмеявшееся лицо.
Черт между тем не на шутку разнежился у Солохи: целовал ее руку с такими ужимками, как заседатель у поповны, брался за сердце, охал и сказал напрямик, что если она не согласится удовлетворить его страсти и, как водится, наградить, то он готов на
все: кинется в воду, а
душу отправит прямо в пекло.
Как вкопанный стоял кузнец на одном месте. «Нет, не могу; нет сил больше… — произнес он наконец. — Но боже ты мой, отчего она так чертовски хороша? Ее взгляд, и речи, и
все, ну вот так и жжет, так и жжет… Нет, невмочь уже пересилить себя! Пора положить конец
всему: пропадай
душа, пойду утоплюсь в пролубе, и поминай как звали!»
— Прощайте, братцы! — кричал в ответ кузнец. — Даст Бог, увидимся на том свете; а на этом уже не гулять нам вместе. Прощайте, не поминайте лихом! Скажите отцу Кондрату, чтобы сотворил панихиду по моей грешной
душе. Свечей к иконам чудотворца и Божией Матери, грешен, не обмалевал за мирскими делами.
Все добро, какое найдется в моей скрыне, на церковь! Прощайте!
Вакула между тем, пробежавши несколько улиц, остановился перевесть духа. «Куда я, в самом деле, бегу? — подумал он, — как будто уже
все пропало. Попробую еще средство: пойду к запорожцу Пузатому Пацюку. Он, говорят, знает
всех чертей и
все сделает, что захочет. Пойду, ведь
душе все же придется пропадать!»
— Помилуй, Вакула! — жалобно простонал черт, —
все что для тебя нужно,
все сделаю, отпусти только
душу на покаяние: не клади на меня страшного креста!
— Помилуй, батько! не гневись! вот тебе и нагайка: бей, сколько
душа пожелает, отдаюсь сам; во
всем каюсь; бей, да не гневись только! Ты ж когда-то братался с покойным батьком, вместе хлеб-соль ели и магарыч пили.
Говорят, они
все готовы были себя продать за денежку сатане с
душою и ободранными жупанами.
Весь его снаряд достался мне; одну только его
душу я выпустил на волю.
«Это Катеринина
душа», — подумал пан Данило; но
все еще не смел пошевелиться.
— Катерина! меня не казнь страшит, но муки на том свете… Ты невинна, Катерина,
душа твоя будет летать в рае около бога; а
душа богоотступного отца твоего будет гореть в огне вечном, и никогда не угаснет тот огонь:
все сильнее и сильнее будет он разгораться: ни капли росы никто не уронит, ни ветер не пахнет…
Шляхетство наше
все переменило на польский обычай, переняло лукавство… продало
душу, принявши унию.
Ему чудилось, что
все со
всех сторон бежало ловить его: деревья, обступивши темным лесом и как будто живые, кивая черными бородами и вытягивая длинные ветви, силились
задушить его; звезды, казалось, бежали впереди перед ним, указывая
всем на грешника; сама дорога, чудилось, мчалась по следам его.
Одиноко сидел в своей пещере перед лампадою схимник и не сводил очей с святой книги. Уже много лет, как он затворился в своей пещере. Уже сделал себе и дощатый гроб, в который ложился спать вместо постели. Закрыл святой старец свою книгу и стал молиться… Вдруг вбежал человек чудного, страшного вида. Изумился святой схимник в первый раз и отступил, увидев такого человека.
Весь дрожал он, как осиновый лист; очи дико косились; страшный огонь пугливо сыпался из очей; дрожь наводило на
душу уродливое его лицо.
Словом, это был один из числа тех людей, которые с величайшим удовольствием любят позаняться услаждающим
душу разговором и будут говорить обо
всем, о чем только можно говорить.
Татьяна взором умиленным // Вокруг себя на всё глядит, // И всё ей кажется бесценным, //
Всё душу томную живит // Полумучительной отрадой: // И стол с померкшею лампадой, // И груда книг, и под окном // Кровать, покрытая ковром, // И вид в окно сквозь сумрак лунный, // И этот бледный полусвет, // И лорда Байрона портрет, // И столбик с куклою чугунной // Под шляпой с пасмурным челом, // С руками, сжатыми крестом.
— Я, брат Родя, у вас тут теперь каждый день так обедаю, — пробормотал он, насколько позволял набитый полный рот говядиной, — и это все Пашенька, твоя хозяюшка, хозяйничает, от
всей души меня чествует. Я, разумеется, не настаиваю, ну да и не протестую. А вот и Настасья с чаем! Эка проворная! Настенька, хошь пивца?
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: //
Всё те же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры //
Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
С
душою, полной сожалений, // И опершися на гранит, // Стоял задумчиво Евгений, // Как описал себя пиит. //
Всё было тихо; лишь ночные // Перекликались часовые; // Да дрожек отдаленный стук // С Мильонной раздавался вдруг; // Лишь лодка, веслами махая, // Плыла по дремлющей реке: // И нас пленяли вдалеке // Рожок и песня удалая… // Но слаще, средь ночных забав, // Напев Торкватовых октав!
Как грустно мне твое явленье, // Весна, весна! пора любви! // Какое томное волненье // В моей
душе, в моей крови! // С каким тяжелым умиленьем // Я наслаждаюсь дуновеньем // В лицо мне веющей весны // На лоне сельской тишины! // Или мне чуждо наслажденье, // И
всё, что радует, живит, //
Всё, что ликует и блестит, // Наводит скуку и томленье // На
душу мертвую давно, // И
всё ей кажется темно?
Быть может, это
всё пустое, // Обман неопытной
души!
А тот… но после
всё расскажем, // Не правда ль?
Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, // Не только грусть…
душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.